Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 148)
Положив меня на место, Канчукевич пересмотрел все свои сокровища, пересчитал, поверил по тетрадке и запер сундук, говоря: «Благодарение господу! Со временем не' умрем с голоду». Звон замочной пружины показался мне похоронным звоном: я предчувствовала, что не скоро вырвусь из рук кащея, что не гулять мне более по белу свету, что он станет держать меня под замком для удовольствия, порою погладит меня, полюбуется мною и не выпустит меня на волю... Прощай, моя волюшка! Надолго прощай! Я, может быть, заплакала бы, если б имела хоть одну слезинку, если б в заведении, где меня окончательно отделывали перед выпуском в свет, не высушили меня совершенно.
Однообразно, невыразимо грустно потекла моя жизнь в сундуке Канчукевича; каждый день утром отпирал он сундук, пересматривал деньги и поверял их; то же самое делал и вечером, ложась спать. Иногда, когда делать было нечего Канчукевичу, он и днем уединялся в тайник,
отпирал сундук и, вынув какую-нибудь золотую монету, чистил ее рукавом, дышал на нее и тер окончательно лоскутком, старой замшевой перчатки, потом, налюбовавшись блеском, бережно опускал монету в сундук, крышка закрывалась, замок щелкал со звоном, и мы опять оставались во тьме, в заключении.
Других развлечений мы не знали.
Так тянулись многие дни, педели, месяцы, многие годы!.. Наше общество не убывало, а все пополнялось ноевыми членами, которые скоро свыкались с нами и так же скучали единодушно, как и мы, древние обитатели сундука.
Иногда однообразие нашей жизни развлекалось говором в соседней приемной комнате, и плачем, и стенанием, и все это покрывал резкий голос нашего хозяина: «Не могу, я сам нищий!» и прочее. Иногда слышно было, как Канчукевич ругал и тузил Алешу, иногда по ночам вдруг вскакивал он с сундука и вопил: «Кто там? Кто лезет в окно? Говори, убью!»
И вслед за этим щелкал пистолетный замок и звенела заржавленная сабля, скользя впотьмах по железной решетке окна; но за окном было тихо и спокойно; тогда он подбегал к двери, ведущей в приемную, и кричал: «Алеша! Алеша!»
— Что там?
— Ты слышишь?
— Ничего.
— Как ничего? Слышишь, я говорю?
' ‘ — Это-то слышу.
— Ну, а другого ничего не слышишь?
— Нет.
— Кажется, кто-то ходит под окнами.
( — Не ходит.
— А почему ты знаешь?
ч— Собака лаяла бы.
— И то правда, он умнее меня. Мне причудилось, и я поверил.
Он подумал: «Врешь, чужой человек коли придет, Жучка так и заливается, а теперь молчит: спать можно. Добрый у меня сторож собака! Дам ей завтра... вот сколько дам: целый кусок хлеба непременно дам».
И старик засыпал на сундуке, вздрагивая и вскрикивая впросонках.
Раз пришел как-то Канчукевич в тайник, запер дверь и начал ходить по комнате, весело разговаривая сам с собой:
«Пусть называли меня дураком, — говори^ он, — а я себе на уме, я знад, что у Аксиньи есть деньги; дурак был бы я брать блажную бабу к себе на шею за спасибо! Баба и сама по себе — мое почтение! А то еще блажная!.. Нет, у этой блажной было кое-что, да она и сторож верный была. А что мне стоила? Ровно ничего: есть, почитай, ничего не ела, добрые люди одевали, а где достанет копейку — все в один узел... Вот их сколько набралось! Умерла — и все мне осталось. Это называется коммерция, это значит благодетельствовать на коммерческом. основании. Одно только, что сторожа лишился; да как. подумаешь, покойница была уже больно стара. Да и мой Алеша не ребенок, ему уже за двадцать лет, свернет хоть кого, ражий парень, я даже иногда его и сам побаиваюсь...»
. После этого монолога Канчукевич отпер сундук и высыпал в него из грязного чулка серебряных денег рублей шестьдесят. Это было наследство после блажной бабы.;
Канчукевич реже стал посещать нас; часто, отворяя сундук, грустно глядел на нас, вздыхал и тер глаза, будчо плакал. Чаще он стал садиться и ложиться па любезном своем сундуке и по временам часто стонал и охал; наконец он слег в постель: его одолела болезнь; в первый раз Канчукевич позвал в тайник Алешу, и просил, и приказывал ему не удивляться ничему, не смотреть ни на что: это все хлам, дескать, и тряпки.
Тут мы с удивлением из разговоров Канчукевича с Алешей узнали, что Алеша его сын. Скупой отец нарочно воспитывал сына нищим, чтоб тот не знал цены деньгам и не промотал наследства, которое, судя по сундуку, было огромное.
«Да! — часто шептал в бреду Канчукевич. — Сорок лет я собирал; начал с полтинника, а теперь, слава богу!.. Но сорок лет — половина жизни! Этот молокосос за то, что он мой сын, заграбит все это!.. Не живя сорока лет, возьмет плоды сорокалетних лишений!.. Не бывать этому! Пусть сам наживет. Я в его лета не имел ни гроша, а теперь, слава богу!.. Да и что у меня есть, если подумаешь! Ровно ничего, дрянь, не стоило сорок лет мучиться— ей-богу! Что у меня есть? Почти ничего!.. Серебра самая малость, золота еще меньше, ассигнаций сущие пустяки!.. Вот если б это все удвоить... нет, утроить, учетверить... нет, нет, не хочу!.. Удесятерить да потом удвоить и потом еще удесятерить, да и это удвоить — о! Сколько бы вышло! Какая выросла бы гора! И я бы сел на этой горе, и люди бы мне кланялись, низко кланялись бы, а я бы плевал на них, а они еще бы ниже кланялись... Хе-хе-хе!.. Мне, простому человеку, коллежскому регистратору, кланялись бы, называли бы меня человеком умным, нет — умнейшим; они произвели бы меня в человека добродетельного!.. Знаю я их, этих жадных людей... Ох!.. Плохо мне. Голова горит, в груди горит, а самому холрдно, челюсти так и стучат друг о дружку, так и прыгают... Плохо тебе, Канчукевич!.. Э! Пустяки! Пройдет!.. А я сижу сЬбё Hä груде золота, а золото так и блестит, что твое солнце!.. А люди плачут, глядя на меня.
— О чем вы плачете?
!: — От радости! — вопят они. — От сердечного умиле« нйя, что видим в таком счастье достойнейшего человека, добродетельного Канчукевича!..
— Врете, лицемеры, вы плачете из зависти. Недаром я прожил восемьдесят лет: я знаю вас, я изучил вас: вы любите золото больше меня, вы все отдадите за золото — все, решительно все, все без исключения! Для денег у вас ничего нет заветного, самого спасителя вы продали за тридцать сребреников!..
— Кто там?
— Приехал знаменитый вельможа.
— А, хорошо, пусть обождет.
И он ждет час, ждет два у меня в передней, а в передней нет ни одного стула!.. Хе-хе-хе..! Я у него выучился... Ждет меня вельможа, а я себе простой человек... Он богат, знатен, зачем он унижается?! Хе-хе! Я богаче его!.«, И он стоит у меня в передней!.. Весело!..
И ты придешь ко мне, толстый, жирный помещик, я вспомню горькое время, когда я, бедный сирота, жил у тебя и учил твоего глупого сына, вспомню твои попреки за каждый кусок хлеба и за нищенскую плату, которую ты давал мне за истинно тяжкие труды, словно милостыню! Лучше рубить дрова, таскать бревна, чем учить избалованного дурака. Но никто не пожалел о несчастном, никто не понимал моего труда, и сытые люди, одетые в красивое платье, заклеймили меня прозвищем дармоеда-учителя. Только одна она сострадала по мне!.. Господи, как мне стало жарко!.. Она одна, она одна часто глядела иа меня с таким участием своими черными глазами, и глаза ее наполнялись слезами, и грудь колебалась вздохом глубоким, тяжелым вздохом!... Она понимала мою ду* шевную болезнь!..
— Что, у тебя болит голова?. — спрашивал меня гкн мёщик.
— Нет.
— Так желудок тово?.. , ’, ^
— Нет. ' ' 1 . ; -г* '•
— Так руки, ноги, грудь, что ли, болит? ,
— Нет. ,
—■ Отчего же ты такой бледный? Я думал, ты це-
здоров.
В нем не было души; мог ли он понять душевную 69« лезнь?
И господи, как я полюбил ее!.. И она меня полюбила!., Да, меня, Канчукевича, нищего учителя!.. Счастливое было время! А я ничего не имел, за что же она меня полюбила?.. Она была дочь человека, да еще такого человека, гордого, надутого человека, самого помещика!.. Недолго я мечтал: нашу любовь открыли и насмеялись над ней... В целой жизни я имел одну чистую любовь, и ту осмеяли! И выгнал меня толстый помещик из дома!.. Вытолкали меня слуги... Она рыдала!.. Отец дал ей пощечину!.. Да!.. Ей, чистой голубице!.. И за что? За то, что у меня не было денег!.. А теперь у меня много золота: я достал его, убив свою душу; я изгибался, я ползал, подличал, женился на болы-юй богатой старухе, по смерти ее обратил все в капитал, у меня капитал рос баснословно, я ел хлеб с водою, водил без сапог сына — все для золота! И вот я теперь сижу на груде благородного металла! Пожалуйте, сюда, господин помещик! И, как лягушка, ползает он вокруг меня, заметая брюхом пыль...
— Жаль, — говорит он, — что моя дочка зачахла, то есть умерла, а то я бы считал за счастье соединить ваши любящие сердца.
' Врешь, толстый болван! Ты бы продал мне свою дочь за золото. Какой я жених? А ты бы с радостью сделал то теперь, за что прежде выгнал меня.:.
Кланяйтесь мне! У меня есть золото, я не скрываю, вот оно!.. Хе-хе-хе!.. Я сам ему долго кланялся... Судьбу надувал, право, надувал... Раз она хотела меня наказать на рубль пять копеек ассигнациями, хотела, да не удалось: я вывернулся коммерческим расчетом. Хе-хе! До сих пор весело!.. Это было давно. Один граф, богатый человек, промотался... У этих мотов чутье, как у коршунов, далеко чуют добычу... У меня уже завелись кое-какие деньги, и вот граф приехал ко мне сам, так и засыпал французскими речами... «Извините, ваше сиятельство, —• сказал я,— мы, простые люди, с грехом и по-русски, грво-рим». Вот он заговорил по-русски, дурно заговорил, а все-таки Я' понял, что, дескать, у него- в нашем уезде богатое поместье, что он приехал в город, по делам и, узнав обо* мне как о достойном человеке, приехал просить к себе откушать. «Понимаю, — подумал