Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 147)
— А для какого, позвольте узнать, интересу? — вдруг спросил из подворотни сиплый дрожащий голос.
. — А, вот и вы тут, так и прекрасно! Я к вам принес кое-какие должки по поручению моих духовных чад...
— Хорошие речи! Прекрасные речи! — говорил Кан-чукевйч, отпирая калитку и низко кланяясь. — Милости просим. Времена, батюшка, нынче крутые стали!.. Бедному человеку жить нельзя, с денежки на полушку ступаешь, да и тут оступаешься... Бывало, в старину, рассказывают, вельможи водились с, открытыми столами и прочими благами... Поди только поцелуй ручку милостивца и садись обедать, сколько душе угодно, только с собой не бери; поцелуй кстати ту же ручку — с плеч кафтаном подарит!.. Было время! А теперь сунься кому к ручке; за то и кафтаном нашего брата не подарят. А что стоит поцеловать ручку? — ничего, ровно ничего! А из ничего кафтана не сошьешь... Были времена!..
И долго еще скупой старик тянул свою Иеремиаду, но священник просил его скорее отдать шубку... Охая, ушел Канчукевич в другую комнату и наконец вышел, говоря: «Следует пять рублей, да я выколотил из нее моль два раза. Посудите, батюшка, время мне дорого, человек я бедный, хоть по гривенке за каждый раз положите, всего выйдет двадцать копеек, ведь хуже было бы, когда бы съела моль?
— Г[осподин] Канчукевич, — сказал строгим голосом священник, — вы этого не получите. Стыдно вам и грешно грабить вдов и сирот. Я вам дам пять рублей, но более ł-ы ничего не получите, и не советую вам даже говорить об этом.
— О господи! Ты все видишь! — завопил Канчукевич. — Помогай после этого бедным! Из последних денег уделил частицу — меня же еще и упрекают!
— Вы взяли за три с полтиной на четыре месяца полтора рубля, ведь это более ста на сто!
— Кто вам сказал? Вздор! Где документы? Я благородный человек, и вы меня не извольте обижать.
— Что же вы, даете шубу?
— Вот она, да прибавьте хоть гривну! Ведь сказать совестно, что выколачивал шубку я сам, своими руками, и взял по пятаку за раз! Только из христианской любви это делал.
— Не клеплите на христианскую любовь; не вам говорить о ней! Давайте шубу!
— Хоть пятак лрибавьте... Алеше на баранки.
— Алеша пусть придет ко мне, я его покормлю баранками.
— Делать нечего! Где же ваши деньги? '
— Вот они.
Отец Герасим вынул меня из кармана. Перед ним стоял худой, желтый, небритый старичок в фризовом изорванном сюртуке, доходившем до пят. Это был сам Канчукевич. В одной руке он держал коротенькую заячью шубку, крытую светло-синей китайкой, а другую, тощую, желтую, немытую, с огромными когтями, жадно протянул к священнику.
Когда я попала в когтистые руки Канчукевича, он отдал шубку отцу Герасиму, а сам начал меня рассматривать, сверять нумера и тому подобное.
— Возьми эту шубку, — сказал отец Герасим пономарю, — и отошли ее хозяйке, ты знаешь?
— Знаю-с, что была сегодня в церкви.
— Ну, да. Скажи ей, что г-н Канчукевич поздравляет ее со днем рождения и прислал, мол, назад шубку.
— Позвольте, позвольте! — закричал Канчукевич. — Как же это будет? Ведь я деньги получил,. разве они фальшивые?..
— Успокойтесь, бог с вами!..
. — Да, кажется, все -на месте, как следует; отчего же на меня такой поклеп?
— Вам какое дело? Вы деньги получили сполна, и я волен говорить, что хочу, лишь бы недурное.
— Недурное! Уверить бабу, что я ей прислал обратно заложенную вещь, так, за спасибо!.. Это хуже пожара, хуже дырки в сапоге! На Канчукевича еще не бывало такой напраслины.
— А вам что от этой напраслины? <
— Мне-то что? Да они меня со света сгонят; разумные люди засмеют... Ну, да я плюю на людей, хоть и на умных. Стар стал, ко всему присмотрелся; а. вот беда, как узнает эта голодная сволочь, что я в именины для праздника подарки делаю на бедность, так мне житья не будет! Теперь держу себя на благородной дистанции, да и то иную пору не знаешь, куда спрятаться, ругаются, плачут, проклинают и просят денег; а тогда... и подумать страшно. Да они меня разорят, убьют, съедят... Не говорите напраслины, баітошка.
— Пономарь! Ступай, куда тебе приказано, — сказал священник.
— Ступай, студай, — кричал уходившему пономарю Канчукевич, — провались хоть сквозь землю, да обо мне ничего говорить не моги, слышишь? Лучше обругай меня, ска^кц:..«Собака. Канчукевич»,. а доброго не моги!..
Пока разговаривал Канчукевич, я осмотрела комнату; она была невелика, в первом этаже каменного дома со сводами, с двумя окнами, заложенными толстыми железными решетками, с двумя дверьми, одни, толстые, дубовые, вели в сени, а другие, узенькие, окованные листовым железом, — в , смежную комнату, из которой Канчукевич вынес шубку; в комнате стоял старый стол и два стула, обитые когда-то кожей, которой остатки, вроде ушей, торчали по сторонам бывших подушек; пол, выложенный плитой, покрыт песком и пылью; узенькая дорожка была протоптана на пыли от одной двери к другой.
Когда ушел пономарь, Канчукевич с беспокойством начал оглядываться и наконец спросил:
— Кажется, вам ничего более не нужно?
— Ничего, — грустно отвечал священник. — Прощайте, г-н Канчукевич.
Выпроводив священника, Канчукевич запер ворота, осмотрел забор и погладил тощую собаку, которая, кажется, гораздо с большим удовольствием приняла бы косточку или корку хлеба; но Канчукевич любил награждать более приятными словами, ласковыми речами и рзглядами, нежели чем-нибудь существенным; у него была поговорка «Накорми собаку до отвалу, она и забудет тебя, перестанет,, нести сторожевую службу да спать уля-жется?
Тут, у двери, стоял мальчик лет десяти, нечесацый, босой, оборванный; исподлобья глядел он на Канчукеви-ча,^ магнетизируя свой нос указательным пальцем.
— А ты, Алешка, что делаешь тут? Зачем забрался? Стянуть что хочешь, а? Говори, скверное зелье! — закричал Канчукевич на мальчика. — Вон отсюда! Куда ты? Куда бежишь?.. Обрадовался, с глаз долой, так и рад! Сиди мне у ворот да посматривай в подворотню: кто ходит по улице, и как ходит, и зачем ходит — понимаешь?
— Понимаю... да...
— Что там еще?
— Дали бы мне какие-нибудь сатіожишки: земля холодная, сырая... ночью был морозец больно...
— Сапожишки! Ах ты, урод этакой! Сапожишки! Да заработал ли ты в свой век на сапожишки? Ха-ха-ха! Вот до чего роскошь доходит: этакой пузырь о сапогах думает! Скоро моя Жучка придет просить сапогов. К тому идет за грехи наши!.. А посмотрели бы на картины, как было в древности: и цари, и сильные земли гуляли по свету без сапог... Да что без сапог! Без жилетов и прочего. Какой-нибудь герой накинет на плечи легонькой халат— и прав, и везде принят! Много ли человеку надобно, лишь бы благопристойность была соблюдена. Зато и век был, как пишут, золотой. Много, чай, было тогда золота, экономия процветала, а теперь.. Вон, негодяй! Дам я тебе сапожишки! Да смотри, сиди у ворот, расщипли к вечеру всю старую рогожу, что я поднял вчера на улице; она немного в грязи, а доброго качества, можно набить подушку. Ступай же, а я в окно буду на тебя посматривать, чур не зевать!
Мальчик вышел, отирая кулаком слезы, а Канчукевич запер дверь, осмотрел задвижки и решетки у окон и вошел в другую комнату. Это был тайник моего хозяина, его кабинет, спальня и молельня: здесь он поклонялся своему идолу — деньгам.
Это была комната поуже, но гораздо длиннее приемной, со сводами, с задним окном, закованным тяжелою решеткой. Почти половина комнаты была завалена разным хламом, издававшим затхлый запах, да и вообще в комнате пахло погребом и гнилью; у самой кучи хлама стоял большой железный сундук, запертый изнутри и снаружи; на сундуке лежал тюфяк, набитый соломой, и по-» душка: он, как видно, служил кроватью Канчукевичу; над сундуком висела заржавленная сабля й старинный пистолет; у сундука стоял небольшой столик, на столике медный кривобокий подсвечник с сальной свечкой ие толще карандаша. Больше в комнате ничего не было, кроме пыли, застилавшей весь пол и стены, и паутины, которая запутала, засновала все окно между решеткой и прихотливыми рядами спускалась с потолка почти до земли. В этот тайник не ходила ни одна живая душа, кроме Кан-чукевича; сам Канчукевич, входя или выходя из него, тот« час запирал дверь на замок. Впрочем, в доме Канчукёви-ча мало было народу; кроме него да Алеши, еще только жила какая-то старуха Аксинья, не то полоумная, не то юродивая; в городе звали ее блажная Аксинья; да по двору бегала старая, с вытертыми боками, собака Жучка.
Заперев двери в тайник, Канчукевич положил меня на стол и начал потихоньку разглаживать, приговаривая: «Наша, голубушка, наша! Полно тебе гулять по белу свету... Да какая еще новенькая! Охо-хо, голубушка!» И, разглаживая меня с каким-то сладострастием, отвратительный старик мигал глазами, и дрожал, и улыбался, потом отпер сундук, долго смотрел на кучи золота, серебра и ассигнаций, которые в систематическом порядке были разложены в сундуке, взял тетрадку, записал в нее мой нумер и бережно положил меня к куче синих ассигнаций, лежавшей в самом углу сундука от замка направо, подле приятной горки полуимпериалов, светлых, чистых, в полном смысле щеголей.