Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 146)

18... года месяца 30 дня Город' N. N.

P. S. Посылаю вам на молебен пять рублей; желал бы послать и более, но душа моя разрывается, а не могу: жена, дети!.. Надобно думать о будущем, что-нибудь припрятать на черный день, а служба все время съедает и здоровье тоже. .Счастливы вы, что не служите. Тяжело, хотя лестно и почетно...»

Старуха, получив письмо, •прослезилась, поцеловала его и меня поцеловала, и прочитала письмо своей приятельнице Аграфене Семеновне, старушке в темном ситцевом капоте, с головой, скромно повязанной черным платочком. Аграфена Семеновна выслушала письмо, сказала две-три фразы на славянском языке, значения которых, казалось, вовсе не понимала, но воображала, что тут они очень кстати, и собралась идти.

— Куда вы, Аграфена Семеновна? — спрашивала заботливо хозяйка.

— Прощайте, матушка, дело есть, право, некогда.

— Не успели придти, а уже и бежите!

— Извините, в другой раз посижу, а теперь, право, ей-богу, некогда!

Аграфена Семеновна ушла, но не прошло и четверти часа, как явился ее муж, гарнизонный прапорщик, седой, приземистый старичок.

— Честь имеем поздравить, сударыня, — говорил прапорщик, неловко шаркая левой ногой и подходя к ручке хозяйки.

— С чем, батюшка?

— С получением радостного письмеца и денег от сынка_;

-— А вы уже знаете?

— Помилуйте-с, весь город знает.

И точно, благодаря языку прапорщицы, скоро собрались сюда все уездные знаменитости. Пришел приходский священник, смотритель уездного училища с двумя учителями, рисования и физико-математических наук, квартальный надзиратель, даже явился секретарь земского суда и в заключение приехал сам городничий в мундирном сюртуке, украшенном разными медалями.

— Вы не поверите, как приятно слышать такое сыновнее внимание! — говорил один из гостей.

— Итак, он помышляет о благих делах, — заметил другой.

— Этакую штуку не всякий выкинет! — подхватил третий, — как раз ко дню рождения! И как он помнит на таком месте...

— И будучи безмерно обременен важными, можно сказать, государственными делами...

— Уж он у меня, — сказала хозяйка, — на этот счет смолоду не промах; еще в детстве был, так завел такую книжку и все именины и рождения родных и знакомых записал! Уже прежде его, бывало, никто никого не поздравит; чуть станет рассветать, а он уже в передней и кричит, словно' колокольчик: «Честь имею поздравить с великою радостью!»

— Видите! Сказано справедливо: каков в колыбельке, таков и в могилку.

— Смолоду подавал большие надежды!

— Вы счастливы, сударыня матушка: такой сын, какого дай бог всякому! Ей-богѵ, без лести.

— Он далеко пойдет, коли теперь в таких чинах и на таком месте...

— Дай ему бог: и нас не забудет. Что ни говЪри, а мы все-таки одного города земляки. Вы там ему в письме, знаете, матушка, намекните.

— Известно, — заговорила хозяйка, — грех забывать своих; а он у меня такой благочестивый!

— Достойный человек!

— Достойнейший!

— Я вам скажу, добродетельный человек!

— Добродетельнейший!

— Это редкость!

— Это чудо в наш век!

Хозяйка решительно растерялась и со слезами на глазах кланялась и приседала своим гостям. Должно быть, сынок хорошо знал город, где жила его матушка.

На другой день хозяйка загрустила, все ходила по комнате, все вздыхала, то вдруг останавливалась, о чем-то думала и почти с отчаянием шептала: «Как тут быть? Как поступить?..»

«— Мир и благоденствие дому сему! — протяжно сказал, входя в комнату, приходский священник, старик высокий, с лицом строгим, но открытым и прямым.

— Благословите, батюшка, отец Герасим!

— Бог благословит! О чем так грустите, о чем смущаетесь?

— Мало ли есть о чем? И того надо, и другого, и третьего...

— Мало ли есть чего! — скажу я. — Только дай волю человеку — и четвертого, и сотого захочет.

— Вы меня знаете, отец Герасим, я дожила до старости, а никогда не была завистлива; а тут раздумье взяло! Видите, прислал вчера сын на молебен пять рублей...

— Это слишком таровато! У нас сам предводитель дает не более рубля серебра за молебен, а ваше состояние бедное, невелика ваша благостыня...

— Ну вот это, батюшка, и я думала! Оно, может быть, и грех, а таиться не стану, думала. Вам-то хорошо так говорить, а мне, может статься, и думать так не приходится. А тут еще лукавый соблазняет. Признаюсь вам, отец Герасим: летом приходилось мне больно жутко. Вы знаете, весь мой доход от садика: что соберу летом, продавая ягоды да яблочки, тем и живу целую зиму. Пришла весна, морозом побило ягоды, яблоки еще не поспели, а тут лето, а денег нет — хоть плачь на старости... К сыну писать не хочу: он человек добрый, последним поделится, да у него семейство. Думаю: перебьюсь как-нибудь, взяла да и заложила заячью шубейку за целковый, чтоб отдать осенью пять рублей. Тут пришла буря, обнесла яблоки, и я осталась безо всего; а время настает холодное да пора бы и выкупить. Хоть шубейка и коротенькая и притерта немножко, а все мне стала дороже пятнадцати рублей, так жаль отдать за пять. А тут денег нет, а тут, словно за искушение, прислал сын деньги для святого дела. Христианская душа во мне шепчет: «Отслужи молебен», а лукавый шепчет: «Выкупи шубку. Идут холода — плохо тебе будет». Да вот так мысли замучили, что хоть в воду броситься, по пословице: и кума жаль, и пива жаль.

— Этому горю можно помочь. У кого вы заложили шубку?

— Она, моя сердечная, у этого, прости господи, жи-домора Канчукевича. Всилу дал целковый! «Вы, говорит, даете мне на лето шубку от моли на сохранение».

— Он человек нехороший. Ну, да помочь можно.

— Как, батюшка, отец Герасим? Научите меня!

— Очень просто. Я вас уважаю как честную и добрую христианку, знаю, что вы бедны, и отслужу молебен о здоровье вашем и вашего сына, а пятью рублями советую выкупить шубку.

— Вы добрый человек! Кто вас не знает?! Хоть вы и не в почете — сами не хотите, мы все знаем и любим вас больше иного важного человека, да я вас не -послушаю* душа болит, как вспомню, что покорыстуюсь неправдой. Он, мой голубчик, уделил из жалованья на святое дело, может статься, плакал, думая обо мне, а я, старая дура, выряжусь в шубку на эти деньги! Нет, батюшка, не хочу пятнать совести, отдам деньги за молебен, а без шубки как-нибудь перебьюсь. Не смущайте меня, отец Герасим!..

— Я не возьму ваших пяти рублей.

— Не обижайте меня.

— Я вас не хочу обижать и никого не обижаю. А денег не возьму: это грех!

— Возьмете!

— Право, не возьму.

— Ну, так'я пойду к отцу Андрею: он не знает моих обстоятельств и возьмет мое приношение. А мне все равно, отдала бы я куда следует.

— Если так, то я прошу вас не ходить в другой приход. Когда ваше рождение?

— Послезавтра.

— Так приходите в церковь, помолимся богу, и да будет по-вашему.

— Вот и давно бы так! Верите ли, батюшка, у меня словно камень свалился с души! Теперь и спать буду покойнее и кушать буду аппетитнее.

Я, синяя ассигнация, потолкавшись между людьми, до того привыкла к лицемерию и до того стала подозрительна, что против воли думала худое об отце Герасиме,

Отец, Герасим отслужил молебеи в день рождения моей хозяйки, она усердно молилась и раза два подходила к священнику с просьбой не забывать ее сына и почаще его почитывать. ‘После молебна она с таким спокойствием, с такой почти радостью отдала священнику меня, что можно было- подумать, будто она уделяет малую долю, излишек от большого капитала... а у нее более ничего не было!..

Священник, положа меня в карман, раскланялся с моей хозяйкой; она приглашала его зайти на кусок пирога; он отговорился недосугом и, взяв пономаря, пошел скорыми шагами. Долго шли мы, наконец остановились. Пономарь застучал в ворота; за'лаяла собака; немного погодя, она перестала лаять, заворчала и умолкла.

— Стучи еще, — сказал отец Герасим.

Пономарь снова принялся колотить; снова залаяла собака, но на этот раз вторил ей какой-то детский голос, дико кричавший: «Кто там? Кого несет нелегкая?»

— Канчукевич дома?

— А тебе на что?

— Нужно, больно нужно, для его же интересу.