Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 145)
— Надобно еіце поспешить в одно место, заехать в присутствие, кое-что покончить, а потом еще в церковь.
— Разве сегодня праздник?
— Общего нет, но для наших сердец чистый праздник,
и мы отслужим молебен о благодеиствйи любимого на
шего начальника... Уж извините! Мы люди простые, что на душе, то и на языке...
— Да ато слишком, право, слишком! Я ведь не стою этого.
в — Это уж мы оденяем... извините...
— Ну, так приезжайте вечерком на преферансик.
— За честь почту! Прошу прощения...
— До свидаиия!
— До приятнейшего свидаиия!
По уходе секретаря начальник запер дверь кабинета, проворно разломил рог изобилия и, нимало не удивясь, начал нас считать. Окончив счет, он сказал: «Ого! Больше прошлогоднего!», взял нас две пачки в свой бумажник, остальные положил в бюро, а корки пирога бросил в камин; я попала в бумажник.
Вечером у начальника была куча гостей, и статских и военных, и мужчин и дам, и старых и молодых. Все это ело, пило, прыгало, кланялось, играло в карты, злословило и сплетничало.
— А что, — спрашивал секретарь начальника, — изволили распечь?
— Кого? Ах, да, Перушкина! Нет, ко мне его не приводили: с утра были с визитами: ведь меня люди помнят.
— Еще бы!
— Да, ваш пирог очень хорош; я этак съел корочку — отличная корочка, так и рассыпается. Я его никому не дам, сам съем.
— И прекрасно! На здоровье.
— Да, о чем, бишь, я говорил?.. Да, так с утра все были визиты, потом приехала Нимфодора Петровна, потом Василиса Ивановна, потом здешний бригадный генерал— так день прошел, и забыл про Перушкина. Гей, Митька! Что же, я тебе, приказал привесть Перушкина?
— Никак не мог-с!
— Это отчего? Разве он противился?
— Никак иет-с, да они не приходили.
— Ты дурак! О канцеляристе говоришь о н и... Как же ты скажешь о высокоблагородном человеке? или высокородном?! Убирайся! Эти неучи никакой политики не знают! Да и Перушкин хорош гусь: набрал взяток да и глаз не кажет. Ну, теперь пусть на себя пеняет: хотел было я ему сегодня для именин намылить голову да и баста, а теперь вижу, он еще и вольнодумец, и либерал!.«
Нет, уж я не попущу этого, теперь мы другим образом рассчитаемся.
Гости просидели далеко за полночь, наговорились досыта о благородстве и добродетели, перекусили пирога, икры, сельдей и разных соленостей, порядочно подпили мадерой и тенерифом и разъехались, счастливые, довольные, по крайней мере, по наружному виду’
Начальник поднялся поздно утром, очень недовольный собой и всем светом: у него немного болела голова и во рту было горько, за что порядочно досталось камердинеру Митьке. Притом вчера гости пили, как греческие губки, ели, как волки, а главное забывали достойно хвалить и съедомое, и питье... А тут еще прислали к подписи бумаги, десятка четыре или пять. Шутка ли, подмахнуть под каждой свою подпись! Пока начальник, проклиная экстренные дела, подписывал бумаги, кофе совершенно про-стыл и в чашку упала большая муха; пока заварили другой кофе, пришла пора ехать в должность, день был при* сутственный и со дня на день ждали ревизора: не ехать нельзя. И поехал начальник в должность, избави боже, какой сердитый! Мы, лежа в бумажнике на груди его, с ужасом слышали, как билось его могучее сердце о крепкую грудь, стучало, словно молоток... Беда, если важные причины рассердят важного человека!
При появлении начальника шумно поднялись канцелярские чиновники. Начальник важно, строго и холодно кивнул им головой, сделал ша^а два и остановился. В комнате воцарилось глубокое молчание; только в растворенное окно слышно было с улицы, как извозчик кричал на лошадь: «Ну, дрянь! Поворачивайся!.. Ах, ты...»
— Закрыть окно! — энергически сказал начальник.
Десятки рук быстро протянулись к окну, и оно, кажется, с перепугу само по себе проворно захлопнулось.
.— Г-н Перушкин! — продолжал начальник. — Где вы шлялись вчера, что вас никто и в глаза не видал?
— Я был дома... сестре было очень худо... она умирает от чахотки.
— Что же вы доктор, что ли? Вечные отговорки, как у школьника! Ну, это мимо. А кто вам позволил марать наше место, бесчестить наше звание, а? Знаете ли вы, молокосос, что честь должна быть дороже всего для благородного человека, а вы, как подьячий, дерете с просителей взятки...
— Извините, я никогда...
— Молчать! Признание есть . половина исправления, а вы еще и запираетесь! Это дерзость. 4tq из. вас будет в мои лета — страшно подумать! А кто наглым образом обобрал толстого господина, вот что возился с лозою, а?..
— Я взял за труды, я не спал две ночи...
— Посмотрите, господа, и еще смеет признаваться в своей низости, будто в добром деле! С таким человеком я служить более не могу. Г[осподин] правитель дел! Выдать ему аттестат, чтоб я его больше в глаза не видел.
— Помилуйте! — простонал Перушкин. — Что я стану делать?“ Сестра умирает, матушка* больна...
— Было прежде об этом думать.
— Не погубите!
— Сам себя губит да еще и плачет! Выдать ему сегодня же аттестат! Я родному сыну не простил бы подобного проступка. У меня смеет взяточничать!
Начальник гордо прошел через канцелярию и, войдя в свою комнату, запер за собой дверь.
Можете представить, как мне была тяжка эта сцена, мне, знавшей, хотя случайно, но довольно верно, и Перуш-кина и начальника! Я готова была, если б могла, сама возгореться и сжечь вместе с собою лицемера, гордого, потому что он необличен, что ом выше бедного Перуш-кина, что он берет не пять рублей, а тысячи... И пропасть мыслей самых мрачных толпились во мне, а между тем мои соседки, не знавшие сокровенных пружин этой драмы, не видевшие ее закулисных тайн; шевелились от восторга в бумажнике и пищали: «Ах, какая справедливость! Какой характер! Таких людей побольше — и наше общество процветет».
— Это второй Брут!8 — пропищала подле меня одна старая, продырявленная, истасканная донельзя ассигнация.
— А первый кто был? — спросила я.
— Первый? Помилуйте! Разве вы не знаете — это был человек с характером; его все знают, не стоит о нем спрашивать!.. Господи! Сколько я наслушалась о Бруте, когда лежала полгода в кошельке одного латиниста!
Так рассуждали мои товарищи по бумажнику. Подумаешь, точно люди!.. А начальник сел в кресло, понюхал табак, крякнул и сказал сам себе: «Так ему и надо, мальчишке! Пример — великое дело. Очень кстати тут, в приемной, были какие-то два просителя, один еще, кажется, из военных: пусть знают нас, пусть рассказывают... Эх, если бы на эту пору да прикатил ревизор!.. Да все равно он узнает. Кто что ни говори, а счастливый я человек! На' первый раз будет ревизору дело, этакое не простое, с толками о благородстве и подобном... Да и вел я себя прилично, строго, наветливо... Ни лишнего слова, ни лиш-« него движения, а между тем так и резал правду, даже сш*к себе в это время чувствовал уважение...»
В одно приятное утро начальник написал два письма-; в одно положил красненькую ассигнацию, а в дрЗ/гое девять красненьких и пас две синих. Я мигом прочитала письмо и помню его от слова до слова.
«Ангельчик Полина! Давно я не видел тебя, мой жиз-н-еяочек: то именины были, то жена варила воду, а глав-служба — она у меня отнимает все время. Сижу в канцелярии и думаю о тебе, о твоих беленьких ручках,; светленьких глазках, звонком голоске, круглом, полнены
Тебе известный...»
Подписав на конверте адрес: «Милостивой государыне Пелагее Харитоновне Хвостиной», начальник уже хотел было запечатать письмо, как вдруг ударил себя по лбу и сказал: «Ах, я старый дурак! Ведь оно одно и то же, а так будет красивее: однообразие приятно для глаза». И, вынув нас, синеньких, из письма, положил на наше место из другого пакета красненькую и запечатал, говоря: «Вот так будет аккуратнее, милее: и видно, что деньги от порядочного человека, не собранные как-нибудь, а подобранные: есть, значит, из чего подбирать. А эти пойдут сюда... Да впрочем... Именно, ёй что ни пошли, все как в бочку; а главное, признательности нет: воображает, что я должен делать, а пользы в ней ровно никакой... Нет, довольно будет с вас и синей, а как говорится, для бли-зиру, нужно послать... В уездном городишке сейчас затрубят!»
Начальник что-то переправил в письме, одну синенькую спрятал в бумажник, говоря «и одной будет довольно», а меня положил в письмо, запечатал и отправил на почту. Я ехала более недели и от скуки все читала своего соседа — письмо:
«Милостивая государыня Анна Марковна!
По чувству сыновнего почитания приятным долгом считаю поздравить вас, драгоценная матушка, с наступающим днем рождения вашего и молю творца о продолжении дней ваших. Имею честь именоваться вашим покорным слугой и сыном NN...