Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 144)
Поутру старуха заварила кофе.
— Ого-го! — закричал Перушкин. — Да у нас давно не было такого праздника!
— А все спасибо тебе, Ваня, — говорила мать, целуя сына.
— Полно, полно! Стоит говорить об этом] Если б вы знали, что мне снилось...
— А что тебе снилось?
— Снилось, хоть бы и наяву, что меня сделали столоначальником..,
— И весьма может быть: чем ты не столоначальник?!. Вот к моему покойнику хаживал столоначальник., так, бывало, смотреть гадко — такой мизерный! Ты таких десяток за пояс заткнешь. А мне снилось, что наша хохлатая курочка несла не яйца, а хоромы, и в хоромах все важные люди пляшут, поют песни и зажигают трубки синими ассигнациями.
— И это хорошо; матушка. Ну, а тёбе что снилось, сестрица?
Бедная девушка слегка покраснела и отвечала:
— Ничего.
— Вот уж быть не может! Отчего же ты покраснела, сестрица? Вот и попалась! Недобрая, с нами и сном поделиться не хочет.
— Полно, братец! Мне снились такие нелепости,..
— А например?
— Снилось мне, будто я в шелковом платье, вся в цветах, и кругом гости.... так мне завидуют... Потом пошла в церковь...
— Понимаю; ты была невеста — да?
Девушка молча кивнула головой; две слезы побежали по ее бледным щекам.
—4 О чем же тут плакать? Соя в руку! Вот мы и отпразднуем твою свадьбу.
— Полно, братец!
— Вот вздор! Разве ты іге хочешь замуж?
Девушка, рыдая, упала на грудь матери и простонала:
— Перестань, братеці Я знаю, куда мне дорога, я знаю, какие это цветы!.. — Она закашлялась, приложила к губам платок, на платке отпечаталось кровавое пятно. Перушкин стал на колени перед сестрой и сжимал ее холодные руки, и плакал, и с такой любовью глядел ей в глаза, что девушка улыбнулась и сказала:
— Я пошутила, полно вам беспокоиться; мне уже лучше.
— Ну то-то жеі Я знал, что будет лучше; оставь печальные мысли. Вот купим, тебе теплые чулки — и все как рукой снимет. У меня есть предчувствие: станем работать — и все будет хорошо.
— Молодо — зелено! — шептала старуха, глядя иа сына. — Подкрепи тебя, господи!
К вечеру Перушкин пошел с сестрой гулять, а к старухе явился какой-то человек преподозрительного вида, небритый, нечесаный, и стал говорить, что квартирная комиссия назначила в доме старухи постой, полковую музыкантскую школу. Старуха доказывала, что у нее весь дом из двух комнат и кухни; что негде поместиться музыкантам;, что у нее дочь больная... Ничто не помогало, небритый был непреклонен. Старуха плакала, а он хладнокровно рассчитывал, где будут барабанить и где трубить.
Наконец старуха подошла к образам, взяла меня дрожащими руками и отдала небритому человеку, говоря: «Не взыщите, батюшка, чем богаты, тем и рады, да постарайтесь за меня, вдову беспомощную...» Небритый стал ласковее к обещал уладить дело «к обоюдной приятности».
В эту же ночь я перешла из кармана небритого человека к откупщику и не знаю, как очутилась назавтра с десятком таких же синеньких в портфеле секретаря, кото-poro сейчас узнала по голосу. Голос его и его начальника' остались у меня в памяти с того дня, как бывший мой толстый господин являлся к ним в присутствие.
В портфеле у секретаря был сущий раут для нашего брата: здесь толпились и жались одна к другой в беспо-рядке ассигнации всех цветов и всех возрастов; нам было и тесно, и душно, и неловко.
Вечером секретарь запер дверь в своем кабинете, отпер портфель и высыпал нас на рабочий стол, покрытый зеленым сукном, забрызганным чернилами; потом еще раз попробовал дверь, точно ли она заперта, заткнул бумажкою замочную дырочку, опустил сторы и пришпилил их по бокам
«Плохо жить с дураками! — ворчал секретарь, сердито глядя на торт.— Говорил ему — средственный, а он прислал вот какую махину! Думал, дурак, поддобриться* прибавил на рубль пряника! А еще немец, в столице учился. Беда' с дураком! Поди теперь накорми эту бездонную бочку!»
После этого монолога секретарь взял вострый нож, бережно отрезал бок от торта и начал, вздыхая и охая, выдалбливать изнутри тесто. Скоро торт представлял точное подобие пустого рога; все тесто, вынутое из него, лежало высокой кучей на столе.
Секретарь посвистал в пустой рог и, налив себе стакан вина, съел все вынутое тесто. Мы глядели на эти проделки, толкали друг дружку иг делали различные предположения, недоумевая, что дальше будет; нам не приходило в голову, что сладкий пирог сделается нашей тюрьмой, а вышло так: варвар, съев все тесто, принялся связывать нас в пачки розовыми ленточками, синенькие по двадцати, красные по десяти, а беленькие по четыре бумажки в пачку. Положив десять пачек в пирог, секретарь опять принялся ворчать на немца: «Вишь, как угодил! В прошлом году вошло ровно десять пачек, а теперь еще пяток надо — шутка ли! А нельзя, рука руку моет, оттого обе такие беленькие. Его не почтешь — и он тебя не почгет при случае, да еще как! Господи боже мой, трудно жиіь на свете за грехи наши! Чтоб ему подавиться этими пирогами... А впрочем, пусть живет — добрый человек, он... А такая есть страшная басня про лягушек, как их жу-равль то в о... Нет, уж пусть лучше этот... Этого я натуру знаю; да и то подумаешь: кто не сеет, тот и не жнет; кинь'хлеб-соль назад, впереди очутится’—святая истина! Дай бог ему мафусаиловы веки
Говоря эти слова, секретарь наполнил окончательно рог изобилия ассигнациями и ловко заклеил бок отрезанным кусочком.
Тут уже для нас настала кромешная тьма. Слышно было только, как хозяин вышел из кабинета, запер дверь на замок и, вынув ключ из двери, ушел.
Наутро в кабинете заметна была сильная тревога, хозяин шумно отворил дверь и началась суета; люди ходили, бегали, хозяин кричал, ругался, хлопотал о новых брюках и чистой манишке, наконец спросил шпагу и сказал кому-то: «Возьми это!»
И вот взяли нас с блюдом, завязали блюдо в салфетку и, гордо усевшись на дрожках, секретарь повесил салфетку с блюдом на руку, и дрожки понеслись гремя и прыгая по неровной мостовой. Не знаю, каково было ехать нашему хозяину, но мам путешествие показалось очень приятно: мы ехали покачиваясь, словно в люльке, бережно сохраняемые заботливой рукою секретаря. Наконец дрожки остановились; хозяин соскочил и поиес нас по лестнице во второй этаж.
— Честь имею поздравить с днем ангела, — сказал секретарь, войдя в комнату.
— А, спасибо, спасибо, почтеннейший! Что это у вас? Вечно сюрпризы!
По голосу спрашивавшего я сейчас узнала начальника секретаря.
— Это, прошу не побрезгать, жена собственноручно соорудила пирог...
— Э, к чему это?
— Сделайте божескую милость, не откажите. По нашему, по славянскому обычаю, следует поздравить хлебом-солью.
— Ну, ну, бог вам судья! Поставьте там. Вы всегда меня уговорите, право. Знаете, я ведь не люблю этих вещей... Да собственно из уважения к трудам вашей супруги...
— Знаю, знаю.
. — Ну, присядьте. Как ваши дела?
— Слава богу, идут помаленьку...
И слава богу!.. Да скажите, пожалуйста, как это
вы так скоро окончили дело, помните, на прошлой неделе, того толстого чурбана?
— О наследстве и вырубленной лозе?
— Да, да... Я подписал, надеясь на вас, не читавши,, и .очень удивился, когда толстяк пришел благодарить ме*< ня. Вы, кажется, говорили, его нельзя скоро отпустить?..
— Тут вышло, смею доложить, чрезвычайно казусное дело; справок была бездна, письма пропасть, и он все ус-« пел обработать к присутствию, так что я изумился и сам неволею должен был предложить к подписанию, а то, че-< го доброго, этот сутяга еще бы полез куда повыше жаловаться.
— Боже избави!.. Меня одно удивляет, как он мог обработать так скоро?
— Извините за выражение: дал взятку писцу.
— Что вы! Что вы! Бог с вами! Хотел бы я знать, кто в моем ведомстве решится взять взятку? — скажите мне...
— Говорят, писец Перушкин. Он все шепчется с просителями, и в день решения дела сторож видел, как он выходил беспрестанно в сени и пересчитывал деньги, все ассигнации. Да и все почти справки и копии по делу о лозе писаны рукой Перушкина.
— Так вот оно что! — заревел начальник. — Так у меня смеют под носом брать взятки, а я и не подозреваю! Всех мерял по своей мерке!.. Мне и в голову не приходило, чтоб молодой благородный человек решился... И что скажут про меня, когда узнает про это высшее начальство?!. Стыд, ужас! Хоть сквозь землю провались! Спасибо вам, вы мой истинный друг. Гей, человек! Что, там в передней лежит лист?
— Лежит.
— И расписываются?
— Расписываются.
— Хорошо. Когда придет канцелярист Перушкин, не давай ему расписываться, а тащи его ко мне, кто бы у ме-ня ни был, тащи — слышишь!
— Слушаю-с.
— Ну, ступай! Да и распушу же я его сегодня, вперед будет меня бояться. Хотел бы я, чтоб вы присутствовали, увидели бы, как я его распушу.
— Вы всегда говорите с энергией...
— А сегодня я особенно, в ударе намылить мальчишке голову... У меня под носом смеют брать взятки!.. Это ни на что не похоже... Куда же вы?