Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 143)
— Да, помню, помню! Сколько же вы, милостивый- го-* сударь, вырубили лозы, или ваш противник вырубил?
— Мой противник, точно так.
— Ну да, я помню. Сколько же он вырубил?
— Не могу донести вам досконально, пять или шесть возов. В деле все подробно описано, ибо оно не мной возведено. -
— Помню помню! Это вашего батюшку так обчистили?
— Никак нет; еще дедушку. Вот уже шестьдесят пятый год идет процесс и все у нас съел! Дедушка был человек богатый, а- я, его родной внук, просто нищенствую,
— Да, — сказал начальник хладнокровно, — вам придется понаведаться через месяц или через два, тогда посмотрим.
— Помилосердствуйте! — почти завопил проситель. —-Мне писали, что дело приведено к концу. Хотя я и ничего не получу за лозу, да имя мое останется чисто и карман избавится от издержек.
■— Вольно было входить в процесс!
— Да ведь это дедушка! Бог ему судья! А я получил его по наследству.
— Как бы там ни было, это не мое дело; а вы понаведайтесь после.
— Да отчего же? Позвольте узнать...
— Не беспокойте меня, оставьте меня в покое! Вот секретарь: он вам все объяснит.
а Вышел начальник из приемной комнаты, а мой господин давай упрашивать секретаря. Секретарь наладил одно: «Нельзя, нет времени, писцов мало, работы много, не успевают — и баста! На что, говорил он, обед — вещь хорошая, а если пообедаешь взаправду за двоих, так придется плохо, а работа не обед, так писец за двоих пи« сать не станет, а жалованье, дескать, малое...»
Мой хозяин сказал что-то секретарю на ухо.
— Да разве так, — отвечал секретарь гораздо более мягким голосом, — все-таки вам придется иметь писца для переписки всех справок и копий, придется пожертвовать капиталом... Давайте, если угодно, я распоряжусь.
— Покорнейше благодарю! Мне очень совестно. Уж позвольте, я сам распоряжусь по этой части.
— Как вам угодно, — сухо заметил секретарь, — я ведь тут ничем бы не воспользовался. Только торопитесь: сегодня четверг, приготовьте все к субботе, а то воскресенье праздник, в понедельник члены редко собираются; это день отдыха. А начиная со вторника, четыре дня табельных и праздничных: все разъедутся, и вам будет плохо.
В субботу утром мой господин бережно вынул меня из бумажника и положил на стол. Немного погодя, вошел в комнату молодой человек лет семнадцати, худой, бледный, с заплатами иа локтях, с красными,^ лихорадочно сверкавшими глазами.
— Ну что, почтеннейший Перушкин, кончили?
— Все кончил...
— Решительно все?
— Решительно все.
— И справки, и копии, и копии с копий, и прочее?
— Все, все!
— Дл я вас поцелую] Да вы, я вам скажу, пойдете далеко.
Молодой человек вздохнул.
— Что же, я думаю, вы это так, шутя переписали?
— Нельзя сказать.
— Так трудненько было?
— Я думаю! Сорок листов мелкого письма! Днем занят службой; две ночи напролет глаз не смыкал над вашими бумагами.
— Скажите! А служба ваша много доставляет?
— Я служил сначала год на испытании, без жалованья, а теперь вот другой год служу на шестидесяти рублях в год ассигнациями.
— А! Жалованье изрядное: жить можно, даже с удобствами.
— Помилуйте! Еще бы одному можно как-нибудь перебиться, а у меня на руках матушка да больная сестра: бьемся как рыба об лед...
— Да, это другая статья. Конечно, матушка там и прочее... женский пол, объедают нашего брата... Зато у вас дешевизна какая! Рыба нипочем, почтеннейший Перушкин, ей-богу!.. А знаете, вы с меня дорогонько взяли, говоря по чистой совести, дорогонько: пять рублей— деньги...
— Я не спал две ночи.
— Оно так; однако вам начальство дает в месяц пять рублей, а вы с меня содрали за две ночи... Нехорошо, молодой человек; вы бы должны немного уступить...
— Если вам кажется дорого, пожалуйте назад бумаги.
— Зачем?
— Я их сожгу — и концы в воду. Ищите себе писца подешевле.
— Бог с вами! Какой вы горячий! Верно, из ученых?
— Нет, не привел бог!
— И слава богу! С теми ничего не сделаешь, совсем пропащий народ, грубияны... Я не перечу вам, а говорю только о дороговизне цены, а коли вы не согласны — я не спорю. Вот ваши деньги.
Перушкин схватил меня, поклонился и быстро выбежал из комнаты.
— Милостивый государь! — кричал вслед толстяк.— Если что-нибудь здесь ошибочно, бы обязаны подскоблить и переправить без всякой особой платы.
Целый день я пролежала в кармане писца Перушкина, слушая шепот чиновников, и скрип, и царапанье перьев. Перушкин раз десять выходил из канцелярии в сени, вынимал меня, рассматривал и опять, бережно сложив и спрятав в карман, возвращался на место, за что под конец присутствия бьщ крепко распудрен,каким-то голосом, не то чтобы грубым или невежливым, а каким-то язвительным голосом, так что, кажется, если б змея заговорила по-человечьи, у нее был бы такой же голос. Печально вышел из канцелярии Перушкин; но, завернув за угол, достал меня из кармана, посмотрел, улыбнулся и почти бегом пошел домой.
На самом конце города, на форштадте, между пустырями и огородами, стоял мрачный деревянный домик, немного наклонясь на сторону. Его стены были желтого цвета, крыша желтая же, только кое-где поросла мохом и пятнами, ярко зеленела и желтела, словно эффектно раскрашенная литография. Окна тускиели какими-то особенными стеклами опалового цвета, напоминая собой очень неприятно глазные бельма; двери покосились и, отворяясь, визжали, стенали и пели. В этот дом прибежал Перушкин и, напутствуемый воплем двери, вошел в комнату, где ожидали его с обедом старушка-мать и сестра, девушка лет за двадцать, худая, бледная, вечно зябнущая и кашляющая. В комнате было довольно темно, день вечерел, и окна не пропускали всего божьего света.
— Здравствуйте, матушка! — закричал Перушкин.
— А! Голубчик мой, Ванечка! Где ты так долго промаялся? Уж мы ждали, ждали тебя, да и ждать перестали. Похлебка простыла.
— Ничего, матушка. А что у вас не горит лампадка перед образом? Ведь завтра праздник, к вечерням уже благовестили.
— Эх, Ваня! Сама я знаю, да бог простит: масло вышло, а купить не на что.
— Пустяки! Купим!
— Ты клад нашел, небось.
— А может, и нашел, и масла купим, и курицу купим на завтра на пирог, и сестре теплые чулки купим — вот как! Возьмите, матушка, вот вам на праздник гостинец,
— Ах ты, боже мой! Целая синяя ассигнация!
— Известно, вот у нас как!
— Уж не жалованье ли опять роздали?
— Нет, по два раза в один месяц жалованья не дают; а это я сам заработал: не поспал ночку, другую — вот и все... А теперь высплюсь.
— Смотри, Ваня, уж не взятка ли?
— Ие обижайте меня, матушка! Я бедняк, но не стану торговать душою. Да коли правду сказать, никто у меня и покупать ее не станет.
— Оно так! Я тебя знаю: ты доброе дитя, да берегись: иной раз на сто тысяч человек наткнется и устоит, а дру-гой раз на гроше сломит шею. Бедный человек — как раз" обидят.
— Не обидят, коли' правдой идешь. Сханем, матушка, обедать, а то вот так сон й клонит.
— Успокойся, мой голубчик! А я после обеда пойду куплю масла, затеплю лампадку и встречу праздник как бог велел.
После обеда Перушкин уснул на диване богатырским сном. Сестра его улеглась, покашливая, в другой комнатке; старуха купила масла из мелких денег, оставленных для домашнего обихода, .а на меня долго смотрела и положила за образ, затеплила лампаду и долго молилась, стоя на коленях, и тихо плакала; потом подошла к сыну, перекрестила его, поцеловала в лоб, сделала еще перед образом три поклона и пошла на свою постель. Скоро все утихло в бедном домике; легким роем чудные СНОВІИДЄНИЯ толпились над' уснувшими страдальцами, коварно дразня их волшебными радостями. Все утонуло в дрожавшем полумраке; один только страдальчески прекрасный лик спасителя, озаренный- светилом лампады, кротко и сострадательно глядел из темного угла на спавшее бедное семей-ство.