Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 142)
— Полно вачм, барин! — шептала Лиза. — Барыня услышит, забранится...
— Пускай услышит, пускай увидит! Ты ведь такая душка, что трех барынь стоишь.
Лиза крепко сжала меня в руке, и мне стало ничего не видно. Она меня так долго жала и комкала, что я даже потеряла чувство слуха, говоря языком человеческим, упала в обморок, и когда пришла в себя, то была уже в саду. Лиза, растревоженная,'разглаживала меня дрожавшими руками; ее лицо горело, из глаз капали на меня горячие слезы, а кругом было свежо и приятно, день вечерел, цветы и деревья цвели; недалеко подле забора в кус-" те сирени пел соловей.
Стемнело, соловей вдруг перестал петь и вылетел из куста: за забором послышался шорох. Кто-то лез через забор. Лиза запихнула меня за пазуху, и скоро я услышала:
— Ты, Лиза?
— Я, Степан...
— В,от я с тобой, моя ненаглядная! Ну, как прошел день? Не обижали ли тебя, не 'били ли?
— Нет, Степан.
— Отчего же ты такая невеселая?
— Не от чего мне веселиться.
— И то правда, Отчего же ты плачешь? Не рада мне, что ли?
Лиза прислонилась к плечу Степана и зарыдала, вей* лу выговаривая:
—_Видит бог, как я тебе рада... А плачу я оттого...
— Отчего?
— Сама ие знаю отчего. На душе тяжело...
— Все переменится, Лиза, погоди; легко будет. Вот я уже собрал немного деньжонок, разбогатею — заживем! '
— Что-то не верится, Степан. Аря тебе принесла денег — возьми их. Я их достала для тебя.
И Лиза подала меня Степану.
— Ба! Пятирублевая!.. Спасибо!.. Да откуда ты взяла ее? Господа, говорят, и гривенничком ие разорятся, и платье-то шьют дворне все поуже да покороче, чтоб меньше выходило...
— Уж не украла! Собрала... да... собрала... Прощай, кто-то идет!
Лиза побежала, а Степан, притаясь за кустом, долго смотрел ей вслед, после перелез через забор и пошел дорогою на село, мимо сада, через плотину.
На мосту, у мельницы, сидело несколько человек; перед ними, в фуражке, важничал Егорка, камердинер Фомы Фомича.
— Так он того?.. — говорил старик-мелы-іик.
— Еще бы! — отвечал смеясь Егорка, видимо, уже немного подпивший. — Он у нас был такой молодец в полку, что держись... Страх охоч до баб: ему хоть хлеба не давай!
— Вишь ты! — печально заметил другой голос.
— А ты, дядя Пантелей, и призадумался. Видно, у него хорошие дочки!..
— Что у меня-за дочки! Такие дрянные, что самому смотреть досадно.
— Не хитри, дядя. Да коли правду сказать, ведь он и наградит всякую. Сами увидите, не в челне—на берегу, не сегодня-завтра...
— А что, а что?
— Да так, ничего, авось, увидите барскую барышо — уж я его натуру знаю.
— Расскажите, Егор Иванович.
— Да уж коли ему кто полюбится, так месяц али и два никому перед тем ровни нет, пока не прискучит —« вот как!.. Увидите...
— А разве кто есть? Уж не из губернии ли привезли?
— Своя, ребята!
— Своя? Кто ж это? Шутишь, Егор Иванович!
' — Что я, парень какой, али вы девки, чтоб шутки шу*< тить. Коли говорю, так правда.
— Уж не Лиза ли?
— Угадал, дядя! Посмотри, как она теперь заживет: будем ей кланяться, а деньгами все село забросает!
— Да полно, она ли? — спросил мельник.
— Я не вру, старик, хоть и в походах бывал. Подождите: сами увидите. Что так не весел, Степан?
— Раздумье, берет, братцы. Есть у меня деньги, да не знаю, куда их деть.
— Эк призадумался! Есть лишняя деньга — ребром ее: и самому весело, и приятелей угостишь. Не с деньгами жить, а с добрыми людьми.
— Думаю я сам, да человек-то я непьющий, Егор Иванович...
— Вон-на! А кажись, на возрасте, да еще мастеровой: живая деньга водится, словно рыба в пруде, и не пьет! Эх, брат Степан, поживи больше, увидишь сам — только и* нашего, что выпил.
— Правда правда! Так идем, я угощаю.
— И вот целая гурьба потянулась за Степаном в кабак. Сели гости на лавке за стол, сел и Степан и выкинул меня, словно руки обжег, на грязный стол, залитый вином, и закричал: «Вина, хозяин! Бери деньги, давай вина!»
— На сколько?
— На все; да бери скорее деньги, не то я сожгу их.
Гости переглянулись и начали пить. Степан пил вдвое
против их и скоро стал заговариваться и ругать барина. Егорка из приличия немного заступился за барина. Степан обругал Егора еще хуже; тогда Егор сильно заступился за барина, сослался на свидетелей, что, мол, и таким и сяким называл его благородие й похвалялся, бог знает на что. Связали Степана и повели на барский двор.
— Славный малый этот Степан! — говорил хозяин кабака, считая выручку. — И дернула его нечистая говорить такие речи! Ох-ох! Молодо — зелено! А начал хорошо; да, кажись, ему уже не бывать у меня в гостях: Фома Фомич не любит шутить. Ох-ох!..
Темно и душно было мне лежать в выручке нового хозяина, между разными монетами, покрытыми' часто грязью, салом и бог знает чем; притом нас угнетал тяжелый спиртной запах и беспокоили разные насекомые. Выручка была заперта на замок, но насекомые проникали в нее через узкую щелочку и обнюхивали нас и царапали противными жесткими лапками.
Как судьба играет вещами! Давно ли я лежала в атласном бумажнике, давно ли покоилась на груди девушки и вдруг попала в грязный кабак, заключена, не знаю за что, в неопрятный сундук или ящик, называемый выручкой, где даже презренные тараканы и другие насекомые наносят мне разные неописанные оскорбления! Я молила судьбу о перемене, и судьба скоро услышала мольбу: с восходом солнца подъехал к кабаку экипаж, кто-то вошел в кабак и начал покупать полведра водки, самой лучшей, забористой, говоря, что едет в город судиться, так надо угостить кого следует не помоями, а чем-нибудь получше. Хозяин божился, что водка первый сорт и что в ней нет воды ни одной капли.
— Ну, уж это ты врешь, анафема! — заметил гость.— Давай-ка сдачи. *
, Хозяин, ухмыляясь, открыл выручку, взял меня, да старый затертый гривенник, да из черного народа двух братьев медных пятаков, и, кланяясь, положил на стол перед гостем. Гость был толстый человек, небольшого роста, одетый в нанковый оливкового цвета сюртук и желтые нанковые панталоны; на голове он имел зеленый кожаный картуз; в руках держал трубку с гибким чубуком, плетенным из волос. Перед окнами стоял экипаж гостя, что-то среднее между бричкой и тележкой, выкрашенное ярко-зеленою краской. В экипаже были запряжены две клячи, да еще бежали сзади два жеребенка.
Я сразу поняла, что обречена на жертву в виде сдачи толстому человеку, и крепко боялась, чтоб он не положил меня в один карман с гривенником и пятаками. Еще гривенник ничего, видно, что много жил на свете, крепко пообтерся и потерял всякий, отличительный характер не только гривенника, но даже вообще монеты; он был такой ласковый, гладенький, что с ним легко можно ужиться;
О гривеннике немного он поспорил с хозяином, который уверял, что гривенник почти новый, только пообтерся, а толстый человек говорил, что за него нельзя дать больше пятака серебра. Наконец хозяин прибавил медный грош и толстяк успокоился, говоря:
— Будь я проклят, если бы взял с тебя, архиплута, и пятака придачи; да мне все равно, коли правду сказать, еду в город по тяжбе, надо будет дать сторожу на водку — вот я твою дрянь и сбуду; заменит мне новый; а дареному коию в зубы не смотрят.
— Вы у нас на это мастер! Вам того-другого ие занимать стать! — говорил старый мой хозяин, провожая но^ вого моего хозяина, толстого господина, который, пыхтя, уселся в экипаже, закурил трубку, ругнул на прощанье, в' шутку, для любезности, содержателя кабака и поехал в город.
Всю дорогу толстый господин курил трубку, ворчал на кучера за тихую езду и по временам потчевал его пинками, приговаривая: «Ворочайся, дружок! Эка анафема! Есть ли в тебе христианская душа? Ведь я. еду в суд, опоздаю — все пропало! Черти б тебя побрали!»
Наконец приехали в город. Мой толстый господин отправился в какое-то присутственное место, и бог знает, как умел пробраться до самого главного начальника.
— Что вам угодно? — спросил начальник таким голосом, что даже в кармане и в бумажнике я затрепетала.
— Я помещик N. N., — отвечал мой господин робким голосом, — и приехал по делу, начавшемуся о вырубании насажденной лозы.
— А!.. Господин секретарь, как бишь это дело?
— Тут начальник пошептался несколько минут с сек-« ретарем и сказал громко: