Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 132)
— Какие знакомства! — прошептал архитектор.
— Благословил вас бог сыном! — сказал живописец.
— Да, спасибо Груше, выкормила молодца.
Иван Яковлевич обнял жену и отер слезы.
— Верите ли, друзья мои, жду не дождусь! Из Москвы, мне хорошо известно, почта ходит на худой конец шесть, семь дней, а вот уже неделя с лишком, как я получил письмо. На долгих можно бы давно приехать33, а он летит на перекладных.
Зазвенел колокольчик. Старик Иван Яковлевич закричал— «это он» — и сбежал с крыльца; соседи улыбались, Аграфена Львовна была уже за воротами. Но — увы! Это был становой пристав в зеленом нанковом сюртуке, в пыли, с трубкою в зубах. Опять все пришло в прежний порядок.
— Откуда вас бог несет? — спросил хозяин у станового.
— Не бог, скажите, а с позволения сказать — нечистая! Кто-то сдуру уверил исправника, что в моем стану скрывается известный разбойник Засорин. А вы знаете, какой он, наш исправник: все у него по-военному, кричит: «Лови, бери! Доставляй в полицию!» А где его ловить? Третьего дня получаю строжайшее предписание: «Немедленно с получением сего отправиться на поиски». Моя Лизочка была именинница, собрались добрые приятели, пирог стоял на столе — все оставил, двое суток бегал по стану; во ржах искали, в тростниках искали, перерыл, что называется, все мышьи норки, в озеро невод забрасывал, вытащили небольшую щуку — и только! Устал, как почтовая лошадь, заехал к вам на перепутье отдохнуть полчасика, да прямо в Горохов; отрапортую, что нет, и засяду дома.
В один год Засорин был какое-то фантастическое лицо, пугавшее некоторые южные и западные губернии. Его никто не видел, даже никто не видел человека, им ограбленного, но все трепетали при имени Засорииа. Про него рассказывал простой народ самые нелепые истории: будто Засорин перекидывается волком, птицею, прячется в табакерки, в кувшины, в пустые бутылки; будто он владеет чудною разрыв-травою, перед которою расступаются каменные стены и отскакивают самые хитрые и крепкие
замки и т.. д. Люди поумнее це верили этиц, басням, но к ночи удвоивали сторожей около .амбаров, заряжали ружья и пистолеты, запирали тщательно двери и окна и готовы были при малейшей причине поднять шум и тревогу. Так были напуганы умы и расстроено воображение страшным, таинственным именем Засорина.
Только напугал становой добрых людей Засориным: не посидел получаса, выпил чашку чаю с мурашковым спиртом и ускакал в город; гости Ивана Яковлевича после деревенского ужина уехали на таратайке домой; еще с полчаса светился огонек в комнате Ивана Яковлевича: видно было в окно, как он читал псалтырь и молился богу; но и этот огонек погас... Синевод уснул глубоким сном; изредка сонная утка плескала крылом по воде да где-то вдалеке замирала песня запоздалого гуляки... Полная луна плыла по небу, дробилась в струях Синевода и освещала белые хаты хутора... Вдруг цепные собаки на дворе Ивана Яковлевича залаяли, загремели цепями, завопили ужасным голосом... По двору шли мерными шагами два человека, один — совершенный немец," даже в круглой шляпе, другой —с ужасно рыжею бородою, с длинными кудрями, точь в точь наряженный жидом... О ужас! Они прямо идут к крыльцу, стучат, ломятся в двери... Быстро отворилось слуховое окно, из него показалась женская голова и еще быстрее спряталась, закричав: «Засори н!», из всех дверей и окон выглядывали и прятались испуганные головы... Отворилось слуховое окно и мужской голос поддельным басом спросил: «Кого вам надобно?»
— Ивана Яковлевича Лобко! — сказал прохожий.
— Здесь нет Ивана Яковлевича, — отвечал голос,— здесь только полон дом солдат, ищут Засорина.
— Убирайся к черту, дурак! Отвори скорее.
Голос умолк, а из окна явилась рука, вооруженная топором, махнула раза два и перерубила какую-то веревку; веревка, как оборванная струна, взвилась, хлопнула по амбару, и вмиг собаки, почуя свободу, понеслись на гостей. Немец отмахивался шляпою, жид кричал и прыгал;1 куски его халата летали по воздуху... «Помогите! — кричал человек в немецком платье. — Я Семен Иванович, я сын Ивана Яковлевича, уймите ваших проклятых собак!» Наконец кое-как вышли люди с. рогатинами, с ухватами, даже один с ружьем, уняли собак и, осмотрев пленников с головы до ног, решились ввести в дом.
Явился старик в белом халате с пистолетом в одной руке, в другой с огарком свечи и осветил чудесную картину: Семен Иванович в узких брюках по колено в грязи, в модном сюртучке63 оборванном собаками, живописно рисовался, приглаживая руками шляпу. Его прическа а 1а moujik * была поднята кверху в виде пламени; за ним стоял Гершко без ярмолки, лицо в грязи, платье в дырах, вокруг толпились мужики и бабы с разными неприязненными орудиями.
— Что за народ? — грозно спросил старик тем же голосом, каким говорил из слухового окна.
— Оставь, братец, эту комедию, — сказал раздосадованный Семен Иванович, — лучше доложи Ивану Яковлевичу, что приехал его сын из Петербурга.
— О-го! Знаю, брат, куда стреляешь! Слышали, что ждут сына, так и прикидываешься! У Ивана Яковлевича сын никогда не выглядывал таким разбойником. Что, небось, и жид — сын или племянник? Обыщите, ребята, хорошенько этих бродяг, свяжите их, а завтра чуть свет в Горохов, в полицию...
— Да это разбой! Вот мои бумаги, читай, коли грамотен, не то отнеси к Ивану Яковлевичу.
И Семен Иванович бросил подорожную.
— Гм! — говорил старик, искоса поглядывая на приезжего. — Штука, и фамилии ие умел прописать: Иван Яковлевич Лобко, а здесь Семен Лобков. Какой-то москаль писал!.. Да Сеня был'красавчик, а это...
— Коли отец Лобко, так сын Лобков. Так следует по грамматике.
— Да что тут толковать! Сердце мое чует, это Сеня, вот я скорее узнаю, — кричала пожилая женщина в старом ситцевом капоте, с головою, повязанною зеленым платком, — у Сени иа шее родимка, точно очаковский крестик, батюшки; вот я сейчас...
Костистые пальцы женщины в капоте принялись развязывать галстук Семена Ивановича, Семен Иванович хотел ее оттолкнуть, но два сильные мужика схватили его за руки; он только мотал головою, ворча: «Отвяжись, тетка, задавить хочешь, белены объелась...»
Галстух упал к ногам Семена Ивановича, а женщина повисла на шее, повторяя: «Он, мой голубчик, ей-богу, он!.. Дитя мое, Сеня... Сеиюшка!.. — Старик бросил подорожную и тоже стал обнимать сына. Семену Ивановичу насилу растолковали, что они его родители.
— Вот что! — сказал Семен Иванович. — А я думал, вы дворецкий и ключница!
— А мы їебя, Сеня, приняли было'за ;р’азб0йника! -
Семен Иванович сплел каку-то басню о разбойниках;
которые его ограбйли, вот тут, недалеко от Синевода.
— Bot полиция! — кричал Иван Яковлевич.. — А еще сегодня был становой и говорив: «Все благополучно», а у него под носом грабят, режут!..
— А вы и поверили ему? — кричала старуха. — Ему лишь бы скорей домой косить сено!
— Ограбили! — кричал Сеня. — Решительно ограбили, все деньги отняли...
— Все до копейки?
— До полушки! И гостинцы отняли! А какие вам гостинцы вез я!. Боже мой... Слава богу, что чемоданчик с будничным платьем оставили, а мундир пропал, весь в золоте...
— Бог с ними, Сеня! Слава богу, что ты жив! Вот полиция!..
И старики принялись обнимать сына.
— Кто бы мог подумать, что я буду ограблен на пороге родительского дома!.. — ворчал Семен Иванович.
г — Бог с тобою, Сеня! Что вспоминать нехорошее! Пойдем же, я поведу тебя в твою комнату; вот уже четыре недели, как ее для тебя убрала... И образ поставила, которым меня благословили замуж: киота серебряная, золоченая чистым червонным золотом — при себе покойница велела золотить, чтоб ие украли,— и занавесочки на окнах чистые, настоящие кисейные, своими руками вымыла, не дала Палашке; посмотри... Что ты смеешься?
— Ничего. Я вспомнил, что видел такие занавесочки в одном домике в Петербурге, на Итальянской улице.
— Вот видишь, Сеня! И мы сделаем не хуже ваших итальянских! А цветы-то какие на окнах! Нарочно сеяли, тебе дожидая... Насилу семян выпросила у генеральши. Понюхай, какой горошек.
— Недурно! Я люблю гелиотроп.
— Вот этого, душа моя, отроду не слыхала.
— Полно тебе молодца потчевать цветочками, это бабье. Ты куришь, Сеня?
— Как же!
— И прекрасно; я для тебя приготовил два картуза табаку: что в рот, так спасибо, настоящий вакштаф фабрики Каратаева и Богомолова, дорог, да для тебя куда ни шло!
— Я курю пахитосы.
— Ей-богу, в первый раз слышу! Было написать: я поискал бы... Жаль, когда не угодил!.. А наши канцелярские, если б услышали про мой вакштаф, мигом налетели бы из Горохова, как осы на мед; да я купил и (не при-знаюсь, все тебя поджидаю.
Между тем принесли яичницу, жареных голубей, сливок, огурцов... Семен Иванович ел за четверых: старики улыбались, поглядывая на него.
— Люблю, — говорил Иван Яковлевич, — за аппетит; мой сын! Славно ест! Ты, Сеня, скажи, что любишь, так то и будут готовить.
— Я люблю страсбургский пирог.
— Ну, брат, этакого наша кухарка не то не изготовит* да и не выговорит.
— Отчего же? — перебила Аграфена Львовца. — Может быть, у нас не так называется. Я недавно начитала в «Опытной поварихе» про один пирог, верно, этот; книга из Петербурга: надобно взять, говорит, рубленое мясо, приправить перцем и ниточкою уксуса,, потом...