Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 134)

— А разве она служит? — спросил Семен Иванович.

— Как ты прост, Сеня! Не служит, а все же надобно быть — этак, знаешь, ^ля почета...

— Скажите, Семен Иванович, вы так удачно сравнили нашу соседку с говорящею вороною, — сказала одна пожилая дама в черном чепчике, вертя головкою и очень зло улыбаясь, — разве можно птицу выучить говорить?

— Помилуйте! Сколько их в Петербурге! На каждом^ шагу попадаются. Вот, например, раз я иду с баронессою Соте по бирже и слышу, кто-то меня вполголоса кличет: «Семен Иванович! Семен Иванович!»

—, Что вам, угодно? — спрашиваю л у баронессы.

— Ничего, — отвечала она, — я вас не звала.

—' Кто же это ,меня кликал на французском языке?

— Я и сама слышала, а не знаю кто.

«Странно!» — подумал я и посмотрел вокруг. — Нет никого; мы пошли. Опять слышу: «Семен Иванович! Семен Иванович!» Глядь,, наверху, ьгадо мной, сидит на де* реве прекрасный попугай, сам голубой, хвост желтый, крылья оранжевые, головка черная с красным носом. Я‘ показал на него баронессе. Баронесса вскричала: «Ах! Какая бель-птица!» — и замолчала от восторга.

— Что тебе, братец, надобно? — спросил^ я у попугая.

— Купите меня! — отвечал попугай. — Пожалуйста, купите, Семен Иванович! Я буду хорош.

— Отчего же ты меня знаешь!

— Мне много говорил о' вас мой братец, попугай кня* гини.

— Вот что!—Делать нечего, купил. Славная была птица!

— И умерла? — спросили дамы.

— Нет, я ее подарил начальнику; знаете, нельзя отказать — все хвалит, все говорит, бывало: «Редкую птицу имеете», да после этого так немного и покосится... Думал, думал да и отдал в день именин.

— И прекрасно сделал, душа моя, — сказал Иван Яковлевич.

— Из-за дрянной птицы не ссориться с начальством,

прах ее возьми! , *

— Однако я утешился: скоро пропал у начальника попугай. Чего не делали: и консилиум сзывали, и гомеопатов, и гидропатов — ничто не помогло: кашлял, кашлял и пропал в Спдсовки. Ни мне, ни тебе, что называется!

— Вы шутили? — спросила Семена Ивановича робким голосом миленькая розовая девушка.

— Над чем?

— Над нами, когда говорили о попугае.

— Возможно ли? Как вы жестоки!

— А я думала...

— Что вы думали?

— Я думала, вы сочиняете.

Сем.ен Иванович сказал девушке что-то на ухо и громко прибавил:

— Надеюсь, это останется между нами?

Девушка покраснела и опустила глазки.

— Он сочинитель! — шепнул черный чепчик, толкая локтем соседку.

— Что это, моя матушка? ' ~ ^

— Этакий критикан столичный! Хуже бешеной собаки!

Сели за стол; застучали ножи и тарелки; общий~ разговор слился в нестройный шум, из которого вырывались порою отрывистые фразы: «Я не люблю огурцов — осталась вдовою — ас медом хорошо? — Прикупила себе валета ' и> выиграла! — Самой рысистой породы — должно быть, землемер? — И по два с полтиною аршин? — Смею вам доложить, самые живые, настоящие раки — красные цветочки по зеленому полю — знаю — дама сам-друг — три дня в самом темном погребе, а потом — как это хорошо!..»

В вечеру явилась статская советница и навезла с собою кучу новостей и гороховских чиновников; новости переходили из уст в уста, чиновники — йз угла в угол. Семен Иванович рассказывал дамам разные анекдоты, пел водевильные куплеты; старики пили, с позволения сказать, пунш. Было очень весело. Иван Яковлевич обнимал от радости соседей и благословлял добрую княгиню Плёрез; желтые банты иа чепчике Аграфены Львовны плясали; смотритель училища, Агамемнон Харитонович, подняв кверху стакан пунша, восклицал: «Неправда ли моя, Иван Яковлевич? Не говорил ли я: будет человек, дайте только вырасти в Петербурге? Воспитание дело великое — да-с!»

— Выбрался веселый денек! — сказал Иван Яковлевич, когда гости разъехались по домам. — Ну, что, Сеня, как тебе понравились наши добрейшие соседи?

— Ужасные уроды, папаша!

— Бог с тобою! В семье не без урода, есть пословица, но не все же уроды.

— Да, эта девушка в розовом платье очень мила.

— Дочь станового... Что, небось, понравилась?!

— Да, я даже сказал ей на ухо, когда мы шли обедатьз вы хороши, как Венера!

— Мой сын — решительная голова! Что у& она?

— Сгорела.

— Люблю за обычай! Быть бы тебе офицером.

— А что ж? — прибавила Аграфена Львовна. — Она девушка не бедная: сорок душ, и сад, и пруд, и еще кое-что есть... Можно бы и жениться...

Семен Иванович лег спать в восторге сам от себя, не воображая, что посеял семена величайшей ненависти к своей особе. Статская советница рассказала всему Горохову о разбойниках, ограбивших Семена Ивановича почти в ее глазах; исправник дал порядочную гонку становому и даже грозил жаловаться губернатору, если становой впе* ред, вместо поисков, станет ловить рыбу — становой стал первым врагом Семену Ивановичу; второй враг была двоюродная тетушка, за родственное пожатие руки; третий враг и враг заклятый — статская советница, которой дорогою объявил черный чепчик о говорящей вороне. Надобно же было на беду приехать Семену Ивановичу летом, когда пехотный полк выступил из Синевода в лагерь и уездные любезники за отсутствием офицеров собирались пожинать лавры. Приезжий из Петербурга развлек внимание барышень; они только его слушали, только на гіёго и смотрели; многие остроты молодых снневодцев, многие комплименты, многие вздохи остались незамеченными. Это возбудило против Семена Ивановича целый полк самых злых врагов; в них бушевало оскорбленное самолюбие человека, еще более синеводца — зверь страшный, неукротимый!.. Бедный Семен Иванович, спит спокойно!

Глава X ШАПКА-НЕВИДИМКА

Молва — зло скоростью всех паче зол известна — Проворством не всегда своим оживлена;

Сперва мала и вдруг величины чудесной!³⁶

Херасков

Славное было время в старину! Как почитаешь книжечек, называемых российскими сказками, — душа радуется. Кутили наши пращуры не по-нашему: у лих были и сапоги-самоходы, и ковер-самолет, и шапка-невидимка... Поэтическое было время! Иной отдал бы пароходы, железные дороги, гальванопластику, дагерротип и все чудеса нашего премудрого века за одни сапоги-самоходы; вот славный инструмент, чтоб уходить от долгов! Впрочем, и у меня есть нечто вроде шапки-невидимки: стоит надеть ее — и вы сделаетесь невидимкою. Попробуйте, наденьте... Ну, вот, вы надели, и я вас не вижу, мой добрый читатель, клянусь, не вижу; будто вас вовсе нет передо мною.

Теперь не угодно ли, я поведу вас, куда прикажете: вы можете все видеть, все слышать и остаться незамеченным, хотя бы вы имели большой чин, почетные знаки отличия и даже огромное богатство. Согласитесь, быть незамеченному иногда чрезвычайно приятно. На первый раз я вас проведу по гостиным синеводцев, обедавших накануне у Ивана Яковлевича.

Муж сидит в кресле и слегка прижимает к груди обе ладони. Жена обрывает с гераци сухие листочки.

Муж. Проклятые колбасы, чтрб их черт побрал! Совершенно меня расстроили: вот тут и тут... и здесь... охі Будто ящерицы бегают...

Жена. Этот старый дурак вечно окормит; пристанет: ешь да ешь, будто у нас дома есть нечего.

Муж. Нельзя; из политики,,.

Жена. Какая тут политика! Просто сам рад поесть и других силует, чтоб не совестно было, а может быть, и подмешал чего...-

М у ж. Бог с тобою...

Жена. Ты не говори мне; недаром они с нашим лекарем шептались.;. Вот ему и. будет практика! Меня не проведешь, я всякое кушанье нюхала; чуть немного подозрительно— и в рот не возьму; а ты, мой батюшка, все убирал; смотреть было совестно! Уж я и мигала, и кашляла, и посматривала на тебя — нет, ничего не видит, знай себе обжирается, как будто три дня не ел... Теперь бог знает что-будет!..

Муж. Что ж мне делать, матушка? Не напиться ли чего? . , '

Жена. Мяты хорошо бы... да нет, вот сухие листочки, очень пахучие, сделаем пробу, нальем кипятком, как чай, ты и. выпей: авось уймется...

М у ж. А хорошо ли оно?..

Жена. Попробуем: попытка не шутка, спрос не беда. А! Здравствуйте!.. ,

Архитектор (входит, раскланиваясь). Мое почтение! Как ваше здоровье?

Муж. О-ох!.. Признаюсь... не знаю, что я съел, а очень вредное... ' - ,