Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 136)
Учитель. С величайшим удовольствием.
Статская советница. Ах он, сочинитель!..
Но Я' вас утомил, мой снисходительный читатель, водя по гостиным обитателей доброй речки Сийевода; вы зеваете, а еще впереди вдесятеро больше домов, куда нам следовало бы заглянуть. Бог с ними, бросьте шапку-невидимку! Все • остальные гостиные похожи на виденные нами. Впрочем, не думайте, что синеводцы — племя злое, кет, избави боже! Они все люди как люди; будь они овцы или лошади, то были бы гораздо смирнее. Мне кажется, вся беда в том, что они люди. Человек — животное разумное, об этом нечего и говорить; его потребность жить и физическою, то есть животною жизнью, и духовною; но как па Синеводе по обычаю предков живут чисто животною жизнью, то всякий синеводец, утопая в чувственном довольстве, вечно скучает, жаждет чего-то, а чего — и сам хорошенько не знает. Это изнывает в Синеводе мыслящая способность; не имея для себя никакой пищи, она томит синеводца. Потому малейшая новость, нелепейшая сплетня, уродливейшая фантаэия принимаются с любовью, с жадностью, находят себе защитников, быстро распространяются по Синеводу — синеводцы оживают; для них открывается величайшее наслаждение хоть как-нибудь" пожить не физически; они думают, догадываются, предполагают, строят гипотезы, вдаютѳя в теории вероятностей, доходят до истины по аналогии — словом, начинают мыслить, начинают предвкушать настоящую жизнь и удовольствие человечества. Как они мыслят, каковы их гипотезы и теории — об этом мы умолчим. Но вѳе-таки мыслят, и, мне кажется, здесь заключается корень синеводских толков и сплетней. Займите умы добрых синеводцев чем-нибудь, кроме кушанья, и, даю вам слово, нелепости будут умирать иа Синеводе, не успев родиться. •
Вам живой пример: Петербург.
і Г jj а їв a X:I
і
Одним словом, сатира, что чистосердечно
, Писана, колет глаза многим всеконечно;
Ибо всяк в сем зеркале как станет смотрети.
Мнит, зная себя, лицо свое ясно зрети37.
— Думал я тебя женить, Сеня, да что-то, кажется, соседи тебя ие полюбили, — говорил Иван Яковлевич, спустя неделю после своего званого обеда.
— Вы спросйте, полюбил ли я их? А они, эти профаны, ничего не понимают...
— Не говори...
— Отчего ж бы им меня не полюбить?
— Не знаю, а не полюбили; скажу тебе больше: они даже сердятся и очень сердятся; не знаю на кого, а сердятся.
— Вам это кажется.
— Нет. Вчера, помнишь, как пас приняли у станового? Лиза не показалась: значит, ее ие пустили; это намек, чтоб ты выбросил из головы женитьбу. Хозяин явился с подвязанным глазом, говорит: «Оса укусила»; хозяйка перевязала щеку и жаловалась на зубы: это для того, чтобы не разговориться... Худые приметы! Петр Петрович, когда едет мимо двора, всегда отворачивается — раза два я видел; а ее превосходительство, поравнявшись с воротами, даже плюнет.
— Может, ей в рот муха попала.
— Нет, — закричала Аграфена Львовна, — это на наш счет. Генеральша даром не плюнет.
— Для чего же, если сердиты на вас и не хотят смотреть на наш дом, они присылают просить к вам разных вещей: третьего дня генеральша просила ванны купаться; вчера Иван Иванович брал нашего мальчика обрывать в саду вишни, и даже сегодня утром Петр Петрович прислал занять на три дня одного охотничьего сапога: один, дескать, у него мыши съели.
— Неопытность, Сеня! — отвечал старик. — Это и показывает, что они иа нас сердиты; а если не дадим, тут начнется настоящая ссора. Хочешь, мы сделаем опыт: пошлем мальчика просить чего-нибудь у соседей. Эй, Ярош!
Известный нам' мальчик в пестрядинной куртке явился перед Иваном Яковлевичем.
“ Слушай, Ярош!. Садись на . Камбалу и поезжай вверх по Синеводу; кланяйся от меня Петру Петровичу ^а, попроси на два часа красного жилета:1 для скройки, молр нуу.но. Слышишь?
— Слышу.
, — После заезжай к Ивану Ивановичу и попроси пару лошадиных подков только в город съездить. После кланяйся Федору Федоровичу и займи печеную булку: у нас, мол, выпекутся к вечеру, так принесем. У генеральши спроси листочек бумаги: письмо, скажи, в Петербург писать нужно; да оттуда заверни к становому: нет ли у него ружейного кремня. Слышишь?
— Слышу.
Чрез два часа возвратился Ярош с пустыми руками.
— Ну что? — спрашивал Иван Яковлевич.
— Ничего.
.— Что Петр Петрович?
— Сказали, что и сами умеют смеяться в красном жилете.
— Тут что-то не так! Врешь. А Иван Иванович?
— Ей-богу, так. А Иван Иванович сказали, что все подковы избили, посылая за лекарем.
— А Федор Федорович?
— Сказали: «У меня булка не выпечена; боюсь, не пролезет в петербургское горло».
— А генеральша?
— Выбранили меня и вас, дурнями назвали и сказали: «А дзуски им на моей бумаге с меня портреты пи« сать».
— А становой?
— Становой сказал: «Кремня самому нужно. Поеду искать разбойников, что ограбили вашего панича, так для безопасности в свое ружье нужно».
— Хорошо, ступай себе. Вот видишь, Сеня: все против нас! Есть какая-то штука, да я и сам не понимаю ничего. Должно бьіть, не ее ли превосходительство на тебя гневается. Ты ее обидел.
— Я? Чем?
— А называл вороною! И охота же тебе ссориться © такою почетною женщиною; от нее все станется: она та* ких людей сводила и развоДкла, не нам чета; а мы чтб для нее? Захочет — по миру пустит, захочет — воду запру-» дит в Синеводе и не даст тебе напиться.
»• — Да разве я ее в глаза называл вороною? Я говорил только, что ее голос похож на вороний, и то говорил меж* ду приятелями.
" МолЬдой ты, Сеня! Ничего так не расходится скоро, как секрет между приятелями на Синеводе. Y
Вошел живописец.
— Здравствуйте, Иван Яковлевич. А я вот это к вам. Пускай, что хотят говорят, а я люблю вас. Вот принес показать вашему сыну новую картину; нельзя сказать, чтоб отличная, а все-таки очень хороша! Первая картина не с .натуры, а своя фантазия. Посмотрите: цветок тюльпан, в тюльпане лежат три яичка, их снес жаворонок, ошибся: думал, что тюльпан гнездо, "а сам летает вокруг и поет...
— Умудрился! — сказал Иван Яковлевич. — И жаворонок похож, все есть: и крылья, и лапки, и иосик; видно, что птица, и рот раскрыл, словно поет.
— Поет, поет...
— Немного ненатурально, — прибавил Семен Иванович.
— Уж молчите! Сам я знаю, да что вы прикажете делать? Нет в здешних местах хорошего бакану. Лет пять тому назад мне было вывез из Кишинева один офицер маленький кусочек бакану; признаться, бакан был! Я нарисовал им картины четыре, да грех попутал: как-то заночевал у ее превосходительства, встал поутру — нет бакана: украли горничные на румяна... чтоб им почернеть! Я уже все собираюсь вас попросить, если, даст бог, приедете в Петербург, вышлите мне бакану, хоть рубля на два; я четвертак вам дам вперед, а остальные вышлю по почте, как получу вещь. А то, не поверите, мы здесь покупаем у жидов и дорого, и дрянь: совсем синий, едва заметна краснота; возьмешь иногда пышную столиственную розу, срисуешь, прикроешь жидовским баканом — и выйдет не роза, никакого сходства нет с розою, а так, будто бы пион или что другое свекловичного цвета.
— Хорошо; я напишу к моему приятелю, даже, можно сказать, к другу, просто к моему единственному, задушевному другу, придворному живописцу г-ну Тердесень: он вам пришлет самого лучшего бакану, самого свежего; там все курьеры привозят...
— На то столица! Когда же вы напишите к Тридесену?
— К г-ну Тердесень я написал бы хоть сегодня; но вы повремените, почтеннейший: он теперь в Италии, то есть в Риме.
— Там, где, говорят, папа?
— Да. Так вы повремените немного; он поехал на самое короткое время, на курьерских, по казенной надобности, снимать с папы портрет; он скоро возвратится; только я получу об этом известие, сейчас же напишу к не-
му, и будьте уверены, вы' пблуЗДте"отличнейший бакан. Он мне по дружбе пришлет без денег. ' \ '
— Покорнейше вас благодарю! И еще говорят о вас худо... о таком человеке!..
' Кто? — епросйли в один голос Иван Яковлевич и Аграфена Львовна.
— Да так! Пускай на меня сердятся, а я расскажу вам все. Вчера был я у Юлиана Астафьевича Чурбинско-го; много было наших, да, все были наши, кроме вашего семейства; из Горохова было много, и сам судья был.
— И судья?!
— Да, и судья; приехал в карете шестернею, а карета, я вам скажу, словно гумигутом выкрашена, как золотая, так и горит. Я было спросил, отчего вас нет? Да как закричит на меня ее превосходительство:- «Знайте себя! И без него обойдемся», — это б то без вас; я и замолчал.
^Сели обедать. Судью посадили на первое место, возле него ее превосходительство, а там все, все сели. Хозяин не садился, ходит вокруг стола, потирает руки и так что-то сам не при себе, как будто что непорядочное сделал и людей совестится. Вот съели жаркое, начали подавать пирожное; топчется Юлиан Астафьевич около судьи, и в лице переменился, и слезы на глазах — все'даже заметили.
— Да полно вам переминаться! — сказала хозяину ее превосходительство. — Говорите уж судье, что там у вас такое на душе сидит.
Все посмотрели на Чурбинского, а он сделал головою так, будто насильно проглотил что-нибудь неприятное, сложил руки калачиком и почти со слезами начал: