Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 138)
— Погодите, граф! Вы опять хотите исчезнуть, как из Москвы. Вот любопытная вещь, должна быть монета Рюрика 40: вся затерта, только едва приметна буква
Но Семен Иванович исчез между народом, прямо почти прибежал на квартиру и начал с досады есть ветчину.
Часа через два пришли Иван Яковлевич и Аграфена Львовна, бледные, расстроенные. . , *
— Что ты наделал, Сеня? — спросил Иван Яковлевич,
— Ничего.
—> Как ничего? В городе странные слухи, вся полиция на ногах..; ТебЯ'Подозревают... . ,.
— В чем? ". . . .
— Не знаю. Я слышал, говорят, будто становой менял синюю ассигнацию у стола, где человек подозрительной наружности искал. каких-то старых денег. Вдруг ты показался— и вы заговорили с ним бог знает о чем; подозрительный человек тебя величал графом, говорил о полицейских поисках за тобою в Москве... Говорят, будто этот странный человек собирает какую-то шайку... Генеральша при мне советовала городничему захватить тебя, говоря: «Может быть, это не Лобчснко, а сам Засорин...»
— Успокойтесь, — это пустяки.
— Какие пустяки! Посадят тебя под арест, осрамят мою седую голову! Хоть после и выпустят, а стыда век ие воротишь. Послушай, Сеня, бог тебя знает, что у тебя на уме. Если ты и вправду недобрый человек, беги поскорее, я спасу тебя...
— Беги, дитя мое! — вопила Аграфена Львовна.
— Уверяю вас, мне нечего бояться.
— Верю, Сеня, хочу верить, а самому что-то не верится: даром народ говорить не станет. Глас народа — глас божий; отчего на меня ничего ие говорят подобного? Знать не хочу, Сеня, что у тебя на душе, а боюсь за тебя.'.. И явился ты странно, бог тебя знает с каким человеком; и обычаи, и привычки у тебя все не наши* какие-то странные, и все так неладно пошло у меня с соседями со дня твоего приезда... Нам с тобою не жить... Беги, Сеня! Засудят тебя; чего доброго, что откроется, и мне бесчестье на старость принесешь; да и что тебе у нас делать? Служить в Горохове ты не хочешь, жениться и жить с нами тоже, да за тебя никто и девушки не выдаст... Ты не покоишь, а смущаешь мою старость...
— Пожалуй, я уеду в Петербург. Дайте денег... Признаться, и мне у вас наскучило.
— Сеня, Сеня! Не грех тебе так говорить? — рыдая, сказала Аграфена Львовна.
— Денег, брат, я тебе на прогоны дать не могу: нет; на ярмарке продал пудов сто муки, заплатил подати, и всего осталось пятьдесят рублей; но я тебя отправлю на эти деньги. Сегодня утром прискакал из Петербурга в город Подвишни знакомый мне курьер; он часто езжал, Когда я был еще почтмейстером, и по старой приязни свезет тебя в Петербург. Подвишни от нас пятьдесят верст; значит, курьер к вечеру будет здесь обратно. Поезжай, Сеня, домой, возьми свои вещи; а я буду гулять око-
ло станции, чтоб не пропустить курьера; поезжай скорее в нашей бричке да надень мою шапку и шинель, чтоб тебя не узнали. , *
Вечером курьерская тройка остановилась у ворот квартиры Ивана Яковлевича. Курьер, согласившийся за пять*-десят рублей довезти Сеню до Петербурга, в росхмель ’сидел на повозке и кричал:
— Где ж ваш молодец? Подавайте его поскорееі Время дорого...
— Прощай, Сеня! — говорила, рыдая, Аграфена Львовна и надевала ему на шею серебряный крестик.
— Прощай, Сеня!—начал Иван Яковлевич. — Мы с тобою... ты... — И не договорил за слезами.
Семен Иванович вскочил в повозку, свистя:
Мальбруг в поход поехал...41
Лошади рванули, колокольчик загремел и залился в разные тоны, и вскоре из виду скрылась курьерская тройка.
Долго смотрели старики на пустую улицу и тихо, без* молвно обнялись.
Статская советница два месяца рассказывала в Горохове и в шести смежных уездах, что Семена Ивановича схватили на ярмарке и увезли бог весть куда с фельдъегерем.
Глава XIII САМАЯ МАЛЕНЬКАЯ, ДАЖЕ БЕЗ ЭПИГРАФА
Недавно мне случилось быть на вечере у одного дело« вого человека. Был вечер, как обыкновенно бывают вечера: в одной комнате играли в преферанс, в другой танцевали под фортепьяно, в третьей ничего не делали; в кабинете хозяина курили. Все шло своим порядком: юноши и старики любезничали, дамы кокетничали, девушки старались не показать никакого знака жизни... Я ушел в кабинет.
Вдруг вбегает Семен Иванович, выпросил у какого-то прапорщика пахитоску, раскурил ее и развалился на пате.
— Весело вы провели время в деревне? — спросил Се* мепа Ивановича старичок-чиновник.
— Чрезвычайно весело? Одно удовольствие езды чего стоит!
—- Признаюсь, я не испытал этого удовольствия: дальше Павловска в жизнь свою нигде не бывал.
о:,* “і.О* ВІ?і многр ,потеряли! Вояж обворожителен... разумеется* вояж с удобством, с комфортом...
— Так, так, я сам думал... А житье провинциальное?
і — Житье чудное! Знаете, этакое дружество, радушие...
сдень приятно! Не хвастая вам скажу, я прожил в уезде, будто в своем семействе... Там бал, здесь охота, в другом месте рыбная ловля — и это все без малейшего этикета..в Жалейте, если вы никогда не испытали этого!
— Истинно жалею! Счастливец вы, Семен Иванович!..
Мне очень совестно рассказывать приключения такой ничтожной вещи, как пятирублевая ассигнация, вещи, которая, если правду сказать, не может сама ни рассуждать, ни. разговаривать, ни даже писать. Всякий порядочный человек, дорожащий не только смехом, но-и улыбкой, вправе обидеться, вправе принять бедные приключения за средство поострить и волею-неволею заставить его смеяться. Подобное подозрение со стороны порядочного человека для меня очень горько, и я намерен объясниться.
Вообще ассигнации у нас теперь сделались довольно редки, особенно синие, а что редко, то сильнее обращает на себя наше внимание. Один мой приятель получил из провинции деньги и между ними была синяя ассигнация, ветхая, затертая, испятнанная, с обгорелым уголком. Долго мы рассматривали ее как редкость прошедших дней; мой приятель, большой фантазер, мечтал над ней, делал свои выводы и заключения и, прощаясь, сказал мне, что дорого бы заплатил, чтобы узнать похождения этой изодранной бумажки. Я советовал ему положить бумажку на ночь под голову, что очень одобряет Мартын Задека *. Чрез несколько дней я получил от моего прияте: ля рукопись- под заглавием «Приключения синей ассигнации» и передаю эту рукопись, не изменяя ни слова. Если в ней найдется что хорошего или дурного — решительно не беру на себя: все отнесите к моему приятелю, Я даже сказал бы вам имя приятеля, да не хочу его погубить, он человек служащий, а литература, чего доброго, может испортить ему карьеру... Как посмотрит начальство: хорошо посмотрит — благо ему; а покосится — я буду кругом виноват. Нет, лучше не скажу имени приятеля!
Пусть он. наслаждается здоровьем и душевным спокойствием, что по уверению многих сытых философов дороже денег. . - -
■ РУКОПИСЬ '
184... года месяца и числа я, нижеподписавшийся, получил сполна оброк из моей ...ской деревни от старосты Максима и был в самом приятном расположении духа, что постоянно случается со мной при своевременном получении оброка или других каких-либо денег. Иной, получая деньги, вдруг закипит тройною жизнью, спешит и туда, и в другое место, и еще далее, торопится расширить круг своих действий, словно предчувствует, что на другой день посадят его на овсяный суп с черносливом; я, напротив, люблю в этот светлый день философствовать, рассуждать о суете мирской, о политической экономии, кадастре, балансе и других важных предметах и только назавтра, благословясь, пускаю в оборот мой капитал. Так было со мной и сегодня: я просидел вечер с знакомыми за бутылкой портера и, когда они ушли, преспокойно лег спать, пересматривая французскую книгу «Голубые .бесы»2. Вдруг входит ко мне дама в синем салопе, в синей шляпке; лицо этой дамы было, с позволения65 сказать, немного изношено, плащ и шляпа немного испятнаны, по во всей фигуре было что-то неизъяснимо привлекательное. Глядя на нее, я ощущал какое-то родственное чувство; мне казалось, что я вижу старую знакомую, не то тетушку, кормившую меня пряниками* не то друга детства...
Во всяком случае мое положение было странное; я человек холостой, молодой — у меня в спальной какая-то дама, хоть пожилая... да тем хуже, пожалуй, и свои люди перестанут уважать, а тут еще.,. Словом, пренеприятное положение. Я вспомнил про свой туалет и машинально хотел было задуть свечку, но удержался от этой глупости и молча глянул на синюю_ даму. Она поклонилась мне, будто знакомая, и преспокойно села на кревло против моей кровати. Чувствуя, что надобно же кончить это неприятное tete-a-tete*, я начал говорить...
— Видно, вы очень расстроены, — сказала улыбаясь синяя дама, когда я окончил свой монолог... *
— Напротив, я сегодня получил оброк и чувствую себя очень спокойным; но, признаюсь, ваше посещение в та-
кую пору, при-таких обстоятельствах... притом я не-имею честь знать вас;.. *
— Полно, так ли?
Я пристально посмотрел на даму и замолчал от ужаса: она была в синих чулках 3... Передо мной утомительно невыносимой картиной потянулись страдательные сцены моей жизни от синих чулков. Педант-мужчина несносен, но синий чулок страшнее чумы и всех немочей. Я лежал, словно приговоренный к пытке, ожидая на свою голову ученой диссертации, шитой по тюлю.