Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 140)

— Да что, брат, повезло.

— И верно, в -трефах? Я тебе всегда говорил: держись трефей, Фомка, будешь человеком.

— В трефах, да не так, как ты думаешь; я, братец, женился на трефной даме, то есть на брюнетке, братец,— кровь с молоком! Что твоя малина! Теперь я попривык немного, а на первых порах, бывало, дурь берет. Вот какая жена! Лучше Любашки—помнишь?.. Да это пустяки, а главное, братец, с имением...

— Доброе дело! — заметил гость.

— Вот я теперь пообжился, взял доверенность у жены и заложил сегодня имение, знаешь, для разных хозяйственных оборотов.

— Понимаю, понимаю! Значит, ты при деньгах — тем лучше; а то, знаешь, мне как-то, веришь ли, совестно было к тебе идти: вот, дескать, пятый год должен сто рублей... Другой бы рукою махнул, а я, как человек благородный, все думаю: может быть, он и сердится? То денег не было, то адреса твоего не знал, а всегда, Фомка, помнил — видит бог... Оно пустяки, да знаешь, по товариществу...

— Пустяки, братец Петя! Я, пожалуй, теперь еще тебе дам...

— Спасибо, друг мой. Я знаю всю твою душу: этаких, брат, душ мало на свете! Веришь ли, камнем на сердце лежат сто рублей...

— Эк его разжалобился! Вечером сквитаемся — и концы в воду!

— Благородно сказано! Хорошо, что я зашел в Приказ призрения, а то, чего, доброго, и не увиделся бы с тобой.

— Да зачем тебе носило в Приказ?

— Это мое правило: чуть в губернский город — сейчас в Приказ: дашь целковый в зубы сторожу — и всю подноготную узнаешь; а то где справиться о приехавших?

— Правда, правда. Экая голова! Ты все тот же умница, Петя!

— А ты все та же чистая душа, Фомка... Дай еще тебя поцелую! Ты никуда не едешь обедать?

— Нет.

— Ия тоже, так я у тебя останусь обедать, а вечерок вместе пожуируем. Идет?

— Ва банк! Человек! Взять на кухне двойной обед получше, самый наилучший, да приказать подать к обеду полдюжинки шампанского.

— Экая душа! Вот настоящий товарищ!

После обеда Фома Фомич с Петром Петровичем не успели порядочно выспаться, как начали собираться гости; поднялась в комнатах суета; хозяин целовался с приходившими, просил их не церемониться, быть как дома и полюбить лучшего, друга — Петра Петровича. Петр Петрович говорил, что он не француз, не паркетный шаркун, а простой человек, но что душа у него чистая, ие алтынная, хоть и далеко ему до Фомы Фомича: Фома Фомич, дескать, голубь кротости...

— Да полно тебе, Петя, вздор молоть! — заметил Фома Фомич.

— Нет, дружище, это не вздор. Полно тебе купоросни-чать, словно уездная барышня; что правда, то правда — сошлюсь на весь свет. Не так ли, господа?

— Совершенная правда! — хором ответили гости.

Мы лежали в бумажнике, а бумажник в ларчике, который стоял в самой отдаленной комнате в углу. Туда почти никто не заходил, зато мы наслушались разных непонятных речей.

Кто-то сел у самого ларчика, иа кровати, и начал страшно сопеть.

— Это вы? — спросил дрожащий голос, входя в комнату.

— Ох, я! — отвечал жирный голос. — Ушел сюда отдохнуть. Там такой шум да свет, а здесь и свечки нет.

— Тай в картишки собираются тово... Вы разве не будете? — спрашивал дрожащий голос.

— Я не прочь, да пе следовало бы.

— Вот еще! Зачем терять золотое время, вам везет..,

— То-то, почтеннейший, мы, кажись, дали маху, поторопились; проводить было его еще иедельку-другую: он тогда играл очень снисходительно, а теперь, вряд ли. А все вы виноваты: узнают, мол, худо будет... Не умеете жить и меня на старость с толку сбили.

—, Полноте, цустяки!

— Нет, молодой человек, он теперь и глядит не т а к, как глядел просителем; да и этот какой-то приятель явился, должно быть, продувной шулер; недаром он шептался с сторожами сегодня утром...

— А! Вы здесь, господа! Да тут и огня нет. Что вы забрались в мою келью? Уж не скучаете ли?

— Помилуйте, как вам не стыдно! — говорил дрожащий голос.

— Помилуйте! — подхватил жирный.— В такой приятной компании, да мы не знаем, как благодарить вас.

— Уж извините, — сказал Фома Фомич, — это мне говорить следует: я пе знаю, как благодарить вас... Признаюсь, когда я ехал сюда, меня крепко пугали: говорили— извините — здесь и взяточники, и маклаки, и просто грабители — извините, я передаю общий голос...

— Знаю, знаю: это мой предшественник пустил о себе такую славу,.— заметил жирный голос.

— А напротив, я нашел в вас истинно благородного человека, окончил дела мои очень скоро, с самыми христианскими издержками — словом, я не знаю пределов моей благодарности...

— Помилуйте, — отвечал жирный голос, — это наша обязанность: мы поставлены посредниками между попечительным правительством и нуждающимся человечеством. Это наша обязанность, долг, можно сказать... Меня очень тяготит и то, что вы прожили здесь с месяц для необходимых справок, — я всегда это им говорил.

— Да, отвечал дрожащий голос, — даже вот недавно, Несколько минут, они сожалели о вас.

— Добрейший человек! — почти закричал Фома Фомич. Потом они начали целоваться и ушли играть в карты. Немного погодя какой-то бас и дискант, забравшись в уединение, сперва похвалили друг друга, а после стали ругать Фому Фомича за его чай, за ром, за свечи, что горят неровно, и особенно за Петра Петровича, который надел для игры зеленые очки, а это худая примета: дескать, душевные движения прикрывает и косвенные взгляды маскирует; говорили, что от него несет конюшней и что и Фома Фомич недалеко ушел, что жаль жены его: пропадет с таким, словом, ужасные речи говорили; но пришел Фома Фомич — они наперехват > заподличали перед ним, так что и нам, бедным бумажкам, было досадно и немного совестно. Если б все люди слушали советов Мартына Задеки и, вооружась твердостью, почаще беседовали не только со всеми неодушевленными вещами, но хоть бы с своими кошельками и бумажниками, скольких бы они бед и неприятностей избавились!

Наконец наше затворничество кончилось: Фома Фомич вынул нас из ларчика и с бумажником торжественно хлопнул на стол, так что мы поневоле вздохнули. Фома Фомич раскрыл бумажник и довольно часто начал выдергивать из него нас, бедных ассигнаций, приговаривая:

— Я сейчас плачу, господа, как честный и благородный человек.

— Да, у тебя душа ангельская, — замечал Петр Петрович, прибирая к себе ассигнации.

Быстро исчезали наши подруги из бумажника; мы едва успевали им кричать: «Adieu, ma chereL Au revoir! ⁶⁶» — говорили некоторые и, чтоб сдержать свое слово, изредка возвращались к нам на минутку и рассказывали разные новости. Одна красненькая вернулась с пятном и жаловалась, что была в руках у казначея, прочие, возвращаясь от Петра Петровича, уверяли, что у него руки словно атлас и на концах пальцев кожа такая тонкая, что видно, как.кровь переливается, а я, между прочим, лежа в уголку бумажника, от скуки осматривала общество: все сидели вокруг стола, покрытого зеленым сукном; некоторые стояли возле стола, другие ходили и только по временам, подходя, ставили карту. На столе лежали кучи серебра, золота и красовались наши братья ассигнации, а кругом изломанные, изорванные карты, бокалы, мелки, окурки сигар, и над всем этим, словно ястреб, возвышался Петр Петрович, сверкая направо и налево зелеными стеклами. В комнате только и слышно было: а т а и д е, убита... пли ё... и д е т... транспорт и тому подобные бессвязные речи. Тут я в первый раз уверилась, как трудно судить о вещах по слуху. Жирным голосом, которым, мне казалось, храпел толстый дряблый человек, говорил худенький старичок; дрожащим, напротив, полный, здоровый, лысый мужчина в очках, басом — маленький мальчишка, словно цыпленок во фраке, а пищал дискантом огромный мужчина с лицом желтым и обвисшими щеками. Угадывайте людей после этого!..

Наконец солнце взошло, вечер кончился, гости разошлись; я осталась одна в бумажнике. Фома Фомич положил бумажник в карман и долго ходил по комнате, свистя и ругая судьбу; после позвал своих людей, начал их ругать и приказал укладываться, ехать домой. Поднялась в квартире возня, явились какие-то голоса и требовали денег. Фома Фомич обругал их аршинниками, жидоморами; сказал, что у них не трактир, как например, в Москве бывают хорошие трактиры, а простая харчевня; что за все втридорога дерут и ке умеют обращаться с благородными людьми; что коли он в одну ночь смог проиграть несколько десятков тысяч, так, верно, сможет им заплатить сто целковых; что из-за таких пустяков и хлопотать нечего; что он пришлет деньги из деревни, а коли не хотите, закричал, честно дело покончить, так, пожалуй, сейчас поеду к начальству — мне здесь все приятели — вот как вас всех распатронят да и шиш получите... Гости поворчали и ушли. А мы скоро поехали в деревню.

— Томас! Томас! Cher* Томас! Ангел Томинька! — кричала жена, обнимая и целуя Фому Фомича. — Ну что, здоров ли ты? Ах, как я по тебе соскучилась!

— Было из-за чего!

— Еще бы! Ах, ты какой злой! Ну, да слава богу, что приехал; а то я думала, с ума сойду, скука; а тут то приедет соседка да наговорит страхов три короба, что спать боишься, то сосед пристает, заплатите за мужа по заем* ному письму, а третьего дня приезжал купец и требует две тысячи за каких-то лошадей... Всилу их успокоила, сказала, куда ты и зачем поехал; ом решился обождать? только купец такой грубый! Что это за купец?