Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 137)
— Вы у нас судья, рассудите по законам мальчишку, молокососа, который для всего Синевода злее Засорина.
— Верно, вам приснился Засорин? — крикнул становой. (
— Молчите! Не перебивайте! — еще громче закричала ее превосходительство.
— Этот молокосос, — продолжал Чурбинский, — описывает всю нашу страну самыми черными красками, кощунствует, издевается и ругается над нами, женами и детьми нашими, даже тревожит прах предков наших для потехи праздного народа, читающего книги; единственно из корыстолюбия продает нас...
— Кто же это? — спросил судья.
— Сын отставного почтмейстера Лобко... Прошу с ним поступить по законам, с сим пасквилянтом.
. — Вы имеете доказательства? 4 .
— Вот явная улика!
Тут Чурбинский вынул из кармана книжку,, толщиною, этак, букваря в четыре, и подал ее судье.
— Знаю я эту кнцжку,— сказал су;ъя,—да здесь, кажется, нигде нет сочинения Лобка.
— Э! Уж вы не говорите! — закричала генеральша.— Еще бы и подписался! Эти сочинители все, говорят, опишут неподобное да на конце и поставят что-нибудь, сапоги или шапку, их уже и прозвали за это какими-то псы... или... что ж вы не говорите, г-и Тетрадка?
Учитель поклонился и сказал:
— Вот я и сам упомнил, а что-то бранное... псовой дом или псовой дым — не помню.
— Положимте и так,'— сказал судья, — где же здесь на вас пасквиль?
— Помилуйте! — вскрикнул Чурбинский. — Не только на меня, на весь Синевод, на весь Гороховский уезд. Посмотрите; повесть Петух38. ,С первого слова критика. Как может быть повесть петухом? Это явно вот на их счет насмешка.
— Именно на меня, — сказал Иван Иванович Петухов, — а, кажется, я ему ничего и не сделал!
— У вас прекрасные дрожки, а у него нету — вот и злится! —закричала генеральша.
— Что ж! Я дрожки не украд, купил на свои деньги.
— Здесь и на меня напечатано, — сказал учитель, — и все неправда; иногда точно я машу платком в танцах, когда жарко, но зачем писать, что я похож на латинскую букву. S?
— Да ведь здесь напечатан уездный учитель; а разве вы один уездный учитель в целом, свете? — отвечал судья.
— Еще бы написать мое имя и фамилию! Тогда была бы явная обида.
— А как меня отделали! — закричала .генеральша.
. — Неужели? — спросил судья. — Вы читали? .
— Нет, слава богу я не читаю этих бестолковых книжек; спасибо, добрые люди прочитали да растолковали, что на меня приходится... Называет просто вороною; а сам порядочного зяблика не с'Гоит... Прочитайте там, Юлиан Астафьевич... где про меня написано... Э! Какие вы не проворные, а еще мужчина!
— И на меня! И на меня! И на меня написано! — кричали со всех сторон гости.
— А более всех на меня, — сказал, вздыхая,- Юлиан
Ас^афьевич,— а что я сделал этому злокозненному чело* веку? Видит бог, всегда к нему был расположен как к нал-лучшему из друзей, питал к нему самую нежнуір привязанность — и вот вам благодарность.
,— Злодей! — ворчали гости. — Утопить' его в Синеводе!
— Где же вы тут себя узнаете? — спросил Чурбинского судья.
— Еще и спрашиваете! Будто вы не видите: вот Фока Фокович Подковкин — это я.
— Вы не Подковкин, не Фока Фокович*
— Да, это я по поступкам..,
—* Здесь описан самый низкий, бесхарактерный человек, взяточник.
— То-то и обидно — все неправда! Пишет, будто я подаю жене под ноги скамеечку.
— А если бы и так, что же тут дурного?
— Неправда — вот что обидно!
— Это написано на тот счет, — закричала генеральша, — будто у Юлиана Астафьевича людей нет, подать некому — вот в чем насмешка!
— Еще пишет, — продолжал Чурбинский, — будто меня жена водит за кос... Ну, скажите, господа, кто это видел? Разве я лодка? Душа болит — так обидно!
— Да не спорьте с ним, — сказала судье жена Чурбинского,— это с пего списан портрет, ей-богу, с него,— и принялась хохотать.
— Из уважения к вам и синеводцам, я не верю, — говорил судья Чурбинскому.
— Так знайте же, — отвечал он с сердцем, — тут и на вас есть, да еще и с намерением нас поссорить. Смотрите? пишет, будто вы умерли, а я на ваше место избран судьею.
— Разуверьтесь! Ведь молодого Лобко не было здесь более десяти лет: откуда б он мог знать ваши нравы, привычки, ваши отношения? Это вздор!
— Говорите вы «вздор»! Спускайте ему, пока с вас портрет не напечатает, — закричала генеральша. — Я справлялась на почте: три раза в год, говорят, отсылает старик Лобко к сыну в Петербург по толстому письму«
О чем бы ему писать так часто и так много? Не графы какие! Старик вышел из ума и пишет все сыну про нас: тот обманул того, у того сбежала дочка, а у этого денег нет ни грбша, и все вот этакое, а сын рад, описывает зем-. лякові без того опух бы с голоду.
— Öx, не говоритеі — сказала соседка в черном чед« чйке. — Я подозреваю тут штуки Аграфены Львовны:* orta прехитрая женщина.
; — Обоє рябое! — отвечала генеральша.
Еще, может быть, и больше что-нибудь говорили бы, да встали из-за стола. Судья сейчас же уехал. Тут принялись ругать судью и решили, что он оглупел, живя дол-rö в Петербурге, а генералъша даже начала подозревать, что он соучастник Семена Ивановича. После обеда немного отдохнули^и за чаем принялись ругать все ваше семейство.
— И, верно, меня больше всех? — спросил Семен Иванович.
— Не могу сказать, чтоб больше; вам сильно досталось, но и батюшке вашему не меньше; а как подумаешь, то и матушку не обделили. Дело щекотливое и трудное, решить не берусь... Ругали вас, ругали, а после начали придумывать вам — собственно вам, Семен Иванович, — вашей особе достойное наказание, и на вас сам Юлиан А.стафьевич сочинил стишки... Я, говорит, и сам учился не хуже его, и сам напишу и напечатаю.
— Стихи? Вы не помните?
— Где мне их помнить! А понял я, что очень обидные, на какой-то Парнас какой-то пегас ехал, и вы родились будто бы... Обидно сказано... Я было и сам хотел принять их на свой счет, оттого что приезжал к Чурбинскому на пегой лошади, да бог с ними, берите все на себя.
Иван Яковлевич и Аграфена Львовна сидели как громам пораженные вестью живописца. Семен Иванович хохотал.
— Ах, он проказник! Да он на меня не сочинил стихи, а переделал чужие: я их слышал где-то на станции в Тульской губернии.
— Чужие ли, свои ли, а как напечатает на тебя, так худо будет, — сказал Иван Яковлевич.
— На них... на них! Я сам видел, так и подписано: стихи Лобченку, да еще, вместо Ч, поставил Юлиан Аста-фьевич Щ. Так и читает Лоб-щенку: этим, говорит, я намекаю на его гадкую молодость.
— Ах он, урод! — закричал Иван Яковлевич.
— Оставьте его, папаша. Я знаю в Петербурге одного молодого литератора, на которого пишут по три эпиграммы в день, а он только смеется да толстеет...
— Вот до чего я дожила! -— сквозь слезы говорила Аграфена Львовна. — Мало, что бесчестят меня, издеваются над моим рождением, дворянского сына называют щенком...
— Ну, прощайте! Видите, какую я вам принес весточку,— сказал, откланиваясь, живописец, — смотрите ж, не забудьте за это'достать баканцу...
Глава ХІЇ . С РАЗЛУКОЮ
Прости! Хранимый небом, Не разлучайся, друг,
С свободою и Фебом 39.
На Петров день в Горохове была ярмарка. Гороховцы, синеводцы и жители других смежных областей толпились в лавках, кланялись, обнимались, болтали о всякой всячине и решительно мешали купцам торговать. Иван Яковлевич начал приценяться к желтой китайке, а Семен Иванович от скуки пошел гулять по красным рядам. Он прошел из конца в конец все ряды и, встречая везде неприязненные взгляды, вышел из-под холстинного навеса и стал пробираться между, меняльными столиками в бакалейные лавки, -где обыкновенно продаются пряники, свечи, мыло и чернослив. Вдруг знакомый голос закричал сзади его: «Мое почтение, ваше сиятельство!» Семен Иванович оглянулся: у меняльного столика стоит московский антикварий, в синем сюртуке и синем картузе с назатыльником, держит в зубах старую серебряную монету, кланяется ему и говорит: «Очень рад, что имею честь видеть вас, сиятельный граф!»
— Здравствуйте, — рассеянно отвечал Семен Иванович и прибавил шагу.