Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 131)

— ІТу, молись поскорее, да поедем; теперь не так жарко.

— Ой вей! Как это можно? Как говорить такое неподобное!.. Кто ездит в шабаш?

— Как! И завтра нельзя ехать?

— Известно, нельзя! Зайдет солнце, поблагодарим бога и поедем.

— Ждать целые сутки?..

— Зачем же вы ехали? Будто вы не знали, что еврей не смеет ничего делать в день субботний?.. Как это можно!

Семен Иванович начал ругаться самым ужасным образом. Между тем солнце село, мильйоны голосов зашумели, запели, зажужжали в обширной степи прощальную ему песню. Гершко надел фёлем, белую мантию, обшитую синей каймой и, как древний жрец, подняв руки к первой звездочке, робко мерцавшей на светлом еще небе, запел однообразным, унылым голосом молитву:

, . Цур мишели о_ч\алну боруха иемунай, , ,

Совайпу вегисарну кидвар Аденой!..

Картийа была самая'патриархальная: кругом степь и йебо; на степи пасется лошадь, стоит убогая повозка, и в нескольких шагах от нее бедный труженик, раб копеечного расчета, Гершко, в поэтической одежде своих предков, устремий глаза и руки к небу, поет вдохновенные песни своей родины, песни, которые оглашали некогда стан йу-деев-скитальцев в пустынях Аравии...

Должно быть, эта картина тронула Семена Ивановича: он смотрел на звезды и свистел галопад.

Но оставим на время Семена Ивановича; вы сами можете представить, как весело сидеть в степи целый день, ничего не делая, й смотреть на еврея, который беспрестанно молится. Пусть они себе скучают, а мы перейдем к другому предмету. ¹ .

Глава VII

О РЕЧКЕ СИНЕВОДЕ И ИВАНЕ ЯКОВЛЕВИЧЕ

Не можешь ты чинов давать,

Но можешь зернами питать Семейство птичек благодарных²⁸.

Карамзин

В Далекой губернии, в Гороховском уезде, верстах в десяти от славного города Горохова, течет речка Сииевод. По какому-то непонятному случаю, этой речки нет ни на одной географической карте, хотя в Синеводе есть вода, которая издали кажется синею, а вблизи зеленоватою, как вода славного Рейна, и в этой речке водятся жирные, золотистые караси и очень вкусные пескари. Берега Синево-да ежегодно зимою покрываются снегом, а летом зеленью; правый берег немного возвышен, а левый расстилается широким лугом, весьма пригодным для паствы всякого скота. Правый берег усеян садами и небольшими хуторами, отчего весь Сииевод похож на степной архипелаг. Вообще Синевод находится в таком точно отношении к Горохову, как Северо-Американские Штаты к Великобритании ²⁹: отставные чиновники Горохова искони покупали по нескольку десятин земли¹ на берегах Синевода, строили дома, хутора, садили сады и поселялись, отчего вскоре со* ставилось общество, нимало не уступавшее ни в образовании, ни в современных идеях гороховцам, и часто молодые служители Фемиды, вступая на скользкое поприще службы, в трудных казусах и юридических недоумениях приезжали на Синевод, где под теиыо лип и вязов слушали наставления и пользовались мудрою беседою опытных поседелых юристов. Все синеводцы были связаны неразрывными узами родства, сватовства и кумовства; в их союзе была даже одна статская советница, отличная мастерица заваривать кашу, которую (то есть советницу) вся округа титуловала ее превосходительством. Статская, советница снисходительно принимала это титло, нимало не обижалась и даже гордилась им; синеводцы, с своей стороны, гордились, имея на родной реке генеральшу. Обитатели Синевода находились в беспрестанных сношениях с гороховцами; бесчисленные дороги и тропинки вели из Синевода к Горохову; по ним синеводцы отправляли в Горохов сырые произведения своей земли: свежую рыбу, молоко, яйца, кур, разный хлеб и взамен вывозили из Горохова предметы роскоши; курительный табак, судацкое вино ³⁰, мыло, московские ситцы, гвозди, выделанные кожи, маленькие зеркала, перец, железный купорос и тому подобное.

Весною Синевод разливался и затоплял левый берег широко, шагов на двести или более; но эта свирепость Синезода была более благодетельна, нежели опасна: добрая река, как Нил в Египте, оплодотворяла своим разливом левый берег; дня в два вода приходила в прежнее положение, и где недавно бушевали волны Синевода, там ярко раскидывалась зеленая растительность и расцветали букеты желтых болотных цветов. Только сообщение правого берега с левым в это время бывало немного затруднительно: все плотины и гати размокали и превращались в толщу грязи, весьма неудобную для переезда; но благодаря благодетельному влиянию солнечных лучей и это неудобство со временем исчезало: гати мало-помалу высыхали, крепли, и к Петрову дню ³¹ почти по всему Синеводу учреждался прочный и безопасный переезд.

Между бесчисленными хуторами Синевода прошу заметить один, состоящий из четырех крестьянских хат и беленького господского дома: от дома до самого Синевода тянется густой вишневый сад, оканчивающийся у реки высокою осиновою аллеею. Этот хутор с хатами, домом и садом принадлежит отставному почтмейстеру Ивану Яковлевичу Лобко; в четырех хатах живут 13 душ его крестьян. Дом у Ивана Яковлевича чистенький, с крыльцом на дворе и двумя колоннами; на доме вечно сидят голуби; по двору бегают кролики, цесарские и простые куры и ходит павлин; налево от дома выстроена кухня, направо амбар и конюшня, возле-них прикованы две цепные собаки, а против самого дома vis-ä-vis * стоит на четырех столбиках маленький домик, как игрушка, с одним круглым окном в фасаде, вершков десяти в диаметре; по временам из этого окна выглядывает и сверкает маленькими глазами чудовищно жирная кабанья голова. Там живет охота Ивана Яковлевича, затворник, отшельник, кормленый кабан. Иван Яковлевич очень любит пить чай или просто сидеть иа крыльце и посматривать на своего кабана, воображая вкусные колбасы и ветчину, в которые преобразится со временем этот затворник. «Кровожадное удовольствие!» — скажете вы. «Достойное римского обжоры временем империи!» — прибавлю я и все-таки скажу, что Иван Яковлевич был добрейший человек в целом округе; все синеводцы уважали его, хотя он был беднее многих и очень многих, что иа Синеводе считается немалым пороком. Сама генеральша делала Ивану Яковлевичу визиты, особливо, когда узнала, что скоро приедет к нему из Петербурга сын. Иван Яковлевич был по-своему счастлив; одна забота — ожидание сына — смущала иногда его спокойствие, и старик в белом халате часто выбегал за ворота посмотреть, не едет ли Сеня, когда слышал звук почтового колокольчика вдали по дороге.

Глава VIII В КОТОРОЙ МОЖЕТ СЕНЯ ПРИЕХАТЬ

Вот ближе, ближе. Сердце бьется;

Но мимо, мимо звук несется,

Слабей... и смолкнул за горой³².

А. Пушкин

Вечерело. Стада, возвращаясь домой, мычали и блеяли; на Синеводе кричали утки и гудел выпь, точно будто кто водил смычком по контрабасу; в садах пели соловьи, в воздухе летали жуки; затворник Ивана Яковлевича, выставив голову в круглое окно своей темницы, бессмысленно смотрел на природу. Иван Яковлевич сидел на крыльце в белом халате и колпаке; здесь была жена его и два соседа: синеводский архитектор и живописец.

Впрочем, не;должно ІіЬнйіѵіать ^того в буквальном смысле. Соседи были мнимый архитектор й мнимый живописец, короле сказать, они -бьіли аматеры, почто такие же аматеры, каких мы с вами, любезный читатель, имели скуку не раз слышать на домашних концертах. Пё'рвый весь свой век строился и не мог себе состроить комнаты, в которой можно, бы зимою сйдетъ без шубы, а летом во время дождя остаться суху. Второй рисовал тушью с натуры цветы; іірикрывал их слегка красками и дарил всем синё-водцам в день их ангела/ Подписывая: «рисовал Георгий Кулеш 18... года, мая 9-го дня, в два часа полудни, при солнце», или «в 7 часов утра, при сильном ветре», и т. п., судя по временам и погоде.

Птіли чЩ. ^; ' « -

’— Посмотрите, почтёіінеиший, что за машина этакая!—сказал Иван Яковлевич, указывая чайіїою ложечкою на кабанью голову.—Подлинно славнейшее животное на всем Синеводе. ^ ‘

— Да! —отвечал архитектор.—Животное! Настоящее животное! И здание недурно! Вы сами его строили?

— Сам.

— И план сами составляли?

' — Сам.

— Недурно! Есть ошйбочки, а право, недурно! Я бы на вашем месте сделал карниз у окошка.

— Куда нам до карнизов! Было бы сало...

— А должно вам отдать справедливость, — прибавил живописец, — вы отлично умеете откармливать кабанов.

— Стоит только сначала закормить н е ч у й в е т-р о м, — сказала хозяйка, — а после и от чистого хлеба' будет сыт.

— Вот что! Знаю нечуйветер — маленькие голубенькие цветочки; я еще имел удовольствие изобразить их на картине, которую подарил вам в день вашего рождения, Аграфена Львовна. . ’

— Славнейшее животное! Верите, иногда меня страх берет, глядя на него: жары наступают, может С ума сойти от жиру.

— Кто же вам мешает порешить его? Вот скоро заговенье на Петров пост; оно и кстати угостить и нас колбасами.

— Очень рад, милости просим; да нельзя... Все, знаете, сынишку поджидаю, хочу уж при нем это торжество совершить; у них там, знаете, говорят, все такое поджарое, этакая штука в редкость.

— А уж пора быть Семену Ивановичу.

Пор,a-то, пора. .Ума ие приложу, куда он девался,,. .Пишет ко мне Сеня из Москвы: доехал, говорит, благо-' получно, да там с каким-то графом трое суток гуляли, не пускает, говорит, да и только; однако сегодня, говорит, вырвался и уезжаю.