Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 130)

— Желаю доброго вечера! Верно, проезжающий?

— Точно так, — отвечал Семен Иванович и глубоко вздохнул. •

— Гм! Вероятно, лошадей дожидаетесь?

— Да-с. Эти варвары, эти вандалы, не имеющие никакого сострадания!.. — И Семен Иванович разразился целым потоком разных эпитетов, радуясь, что нашел слушателя.

— Напрасно слова изволите тратить... не имею чести знать вашего имени...

— Семен Иванович Лобков. Служил в... и проч. Позвольте узнать, с кем имею честь говорить?

— Тринадцатого класса²⁶ .Брусникин, к вашим услугам. Вет я сам жду более двух часов, а еду курьером по казенной подорожной.

— Неужели нет никакого средства?

— Мне-то'через час обещают, а вы подождете; ночью идет тяжелая почта, да к завтраму заготовлено двенадцать лошадей для княгини Плёрез — вот и расчет; я сам смотрел в книгу.

Брусникин подошел к столу,. снял со свечки пальцами, сел и, вынув из сумки свежий огурец, начал его чистить перочинным ножичком, потом разрезал в длину и посолил обе. половинки, достав из кармана мелкую соль, завернутую в бумажку.,

Семен Иванович, глядя в окно, запел известную арию из «Роберта»²⁷:

В закон, в закон, в закон себе поставим Для ра, для ра...

— Не угодно ли? — сказал Брусникин, подавая Семе^ ну Ивановичу половину огурца.

— Благодарю!

... для радости пожить;

- Другим, другим, другим ,мы предоставим

Без го...

— Разве вы не любите?

— Не очень.

... ря век, без горя век тужить.

— Как угодно: я и сам съем,— сказал Брусникин, съел огурец, достал из сумки колоду старых карт и начал раскладывать гранпасьянс.

Семен Иванович просвистел ритурнель к своей песне и, подойдя к столу, стал помогать Брусникину.

— Не хотите ли сыграть от скуки?

— Сыграть?*

— Да; сидеть скучно; пожалуй, я проиграю рублей двадцать пять.

Сели играть. Семен Иванович проиграл двадцать пять рублей.

— Не хотите ли еще? Авось вам повезет.

— Нет, покорнейше благодарю.

— Напрасно! Вы можете отыграться.

— Это правда, я согласен, но... — Семен Иванович в раздумье прошелся по комнате, — но будем говорить откровенно, почтеннейший. В Москве я съехался с моий закадычным приятелем, графом Мелондо. Вы его не знаете?

— Не имею чести.

— Жаль; он служит в Петербурге советником при итальянском посольстве. Настоящий итальянец: такой веселый, все ест макароны, а теперь приехал в Москву искать невесты. Вот мы с ним порядочно кутнули... Ваша Москва любит деньги...

— Истинно!

— Ну, это еще не беда. Вдруг, ѣ самый день отъезда, мой камердинер возьми да и заболей: ужаснейшая горячка с бредом, с пятнами; как дубовые листья, пошли пятна по всему человеку! Что мне делать? Жаль человека, а домой хочется, обнять поскорее родителей. Вот я оставил только себе прогоны на перекладную, остальные деньги отдал человеку на лекарство и разные необходимости, бросил в Москве экипаж и скачу домой на простой телеге — согласитесь, что мне рисковать в игре опасно. Другое дело, если б вы стали играть на честное, благородное слово...

— Истинно! Гм! А куда вы изводите отправляться?

— В Далекую губернию, в Гороховский уезд, в собственные свои деревни.

— Тут еще можно как-нибудь пособить делу; я и сам еду в ту же губернию.

— Неужели? в Горохов?

— Не в Горохов, а в город Зеленые Бобы, верст двести за .Гороховом, по дороге через ваш город.

— Прекрасно! Так поедемте вместе.

— Я слм об этом думал и очень рад, что теперь вам можно еще поиграть от скуки.

— Как?

— Да вот как: у меня казенная подорожная, остановок не будет; дал бы господь выбраться из Подольска, я вас доставлю в Горохов в четверо суток; вы огложите себе кормовых на четыре дня, выдайте мне прогоны до Горохова на одну лошадь, а на остальные можете рискнуть в игре...

— Превосходно!

Семен Иванович отдал Брусникину прогоны — не помню сколько рублей и тридцать семь копеек, а на остальные сел играть. Ровно в полночь у Семена Ивановича не осталось ни гроша в кармане, и он выехал из Подольска по тракту на Серпухов вместе с Брусникиным в очень печальном расположении духа.

В Серпухове иаши путешественники съехались на станции с молодым прапорщиком ^:і:**-го полка, едущим в отпуск. Прапорщик был веселый малый, курил трубку, сам пил мадеру и потчевал их мадерою. Прапорщик вышел в другую комнату и начал тихо разговаривать с Брусникиным, а Семен Иванович, прислонясь к спинке дивана, уснул самым приятным сном: тряская дорога и мадера взяли свое.

Проснувшись, Семен Иванович с ужасом заметил, что солнце клонилось уже к вечеру, в комнате было пусто, ни Брусникина, ни прапорщика нигде не было. «Где же лошади? Где мои товарищи?» — спросил Семен Иванович у вошедшего слуги.

Слуга молча положил перед ним ассигнацию, несколько затертых серебряных монет, сорок копеек меди и записку следующего содержания:

«Милостивый государь Семен Иванович!

Очень сожалею, что обстоятельства не позволяют мне ехать с вами. Прапорщик Свирелкин едет прямо в Зеленые Бобы, следственно, он мне попутчик выгоднейший, ибо платит половину прогонов до самого места моего назначения; а едучи с вами, я от Горохова должен ехать сам один двести верст, что для меня, бедного человека, составит большой расчет и, ' можно выразиться, даже убыток: оттого я еду с господином Свирелкиным прямо в Зеленые Бобы, а вам возвращаю ваши прогоны на одну лршадь по расчету от Серпухова и желаю вам ехать благополучно. Ваш всенижайший слуга.

А. Брусникин 13-го класса».

Из Серпухова повез Семена Ивановича очень дешево на сдаточных ямщик Трошка; провезя десять верст, Трошка продал его за полцеиы Степке; на десятой версте Сгепка продал Фильке; Филька за .селом повстречал, кума Матвея и переменился с ним седоками; кум Матвей не то на седьмой, не то на восьмой версте продал Семена Ивановича за двухгривенный какому-то Ивану Безталанному, а Иван Безталанный, доехав до ближнего селения, выпряг лошадей и пошел в кабак, говоря Семену Ивановичу, что дальше с ним не поедет, что за двугривенный он только из уважения и свойства куму Матвею вез так далеко, почти две версты, а в заключение попросил на водочку. Везли, торговались, спорили и перепрягали целые сутки — и проехали пятьдесят верст!

Семен Иванович из опыта и из пустоты кошелька убедился, что скорая езда ему не далась; сосчитал свои деньги, на все договорил одноконную подводу и на долгих во весь шаг пустился до города Пышного. От Пышного оставалось до Горохова всего сто верст; но Семен Иванович едва мог найти себе извозчика, с уговором заплатить на месте без малейшего задатка вперед. Извозчик был жид; выменявший, как он говорил, сегодня утром у помещика на старый бобровый воротник лошадь с экипажем. Лошадь была чубарый двухлеток; экипаж состоял из трех досок, сколоченных в виде корыта, и двигался на четырех колесах с детской повозки. На этом легком экипаже Герш-ко намеревался дебютировать первый раз в качестве извозчика.

Весеннее солнце жгло землю, Гершко суетился на передке, помахивая пеньковым кнутом и приговаривая: «Гешвинде! Гешвииде, шварц юр!»* Двухлеток плелся иноходью; Семен Иванович сидел в дощатой повозке, рас-пустя над головой маленький зонтик; повозка дребезжала, прищелкивала какою-то снастью и ехала по проселочной дороге прямо в Горохов.

Не успел скрыться из виду город Пышный, как Ґерш-ко остановил двухлетка, быстро соскочил с передка и начал развязывать хомут. *

— Что ты делаешь? — спросил Семен Иванович.

— Ничего, ваше высокоблагородие; распрягаю лошадь: пусть немного попасется.

— Ты с ума сошел!

— Нет, ие сошел, ваше высокоблагородие: лошадь молодая, горячая, надорвется; а тут будут пески, оборот господи, какие пески! Страшно и подумать; целая верста песку, да такой песок, так и сыплется! Надо покормить лошадь: отдохнет, так в одну упряжку переедем весь песок. И вы отдохнете, пока лошадь попасется.

Делать нечего, Семён Иванович лег в тени повозки, двухлеток щипал листочки зеленого подорожника, Гершко ел корку хлеба и луковицу, приговаривая: «Ой, боже ты мой, что за лук пресладкий уродился в это лето! Хоть Радзиівиллу кушать!»

Через полчаса Гершко запряг чубарого, а через час опять стал попасать. На таком положении шла езда до самого вечера; но чуть стало садиться солнце, Гершко выпряг двухлетка, заботливо стреножил его и пустил пастись, с особенным старанием установил повозку в стороне от дороги, торжественно вымыл руки и начал навязывать себе на лоб маленький четырехугольиый сундучок.

— Это что за штуки? — спросил изумленный Семен Иванович.

— Надо молиться, наступает шабаш.

— Когда?

— А вот сядет солнце й настанет великий день, день субботний, день господа.