Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 129)
— Справедливо изволите говорить; впрочем, здесь есть много очень веселых вещей. Вот против Кремля новый фонтан — тоже по части древностей... Я в прежнее время, признаться, служил, просвещал юношество и все Оставил единственно для древностей; живу здесь и, не утаю правды, много успел... Здесь есть университет; по профессоры, молодые люди, меня не понимают:.. Позвольте спросить, с кем имею честь говорить?
— Я... граф... Крузадо... к вашим услугам.
— Вменяю себе в особенное счастие. — Синий сюртук привстал, приподнял картуз и опять сел. — Да-с, ваше сиятельство; верите ли, они даже не могут понять, что этот бульвар африканский...
— Я думал, Тверской?
— Тверской во всякое другое время; но теперь африканский...
— Отчего же?
— Отого, что Африка вовсе не Африка, но Априка — понимаете? Вероятно, вашё сиятельство, изволите знать по-латыни?
' Да, разумеется; кто теперь не знает по-латыни! Но все
— Вот видите: солнце теперь вверху, а бульвар вни-
%, против него; следовательно, он противолежащий солнцу, что называется по-латыни: apricus*, а в женском ар-гіса, от чего и Африка, получила название, то есть страна аргіса, противолежащая солнцу. Впоследствии
Тверской в полдень делается африканским или априкан-ским, точнее сказать... Что? Это вас поразило?
— Сильно поразило,
— И верите ли, господа ученые этого не понимают; живут в Москве и знать не хотят, что Москва произошла от" моста, что здесь был единственный мост в целом округе и все говорили: «Поедем в деревню у моста», то есть 'которая стоит у моста; а впоследствии, от скорого выговора: моста, моста, моста вышло Москва...
Синий сюртук вдруг умолк и, улыбаясь, посмотрел в глаза Семену Ивановичу.
' — Да, ваше сиятельство! Здесь очень приятно для антикофйл а. Вот один почтенный муж, доктор меди-цинЬі, статский советник Нстроньменя беспрестанно пишет ко мне и уговаривает служить вместе, а я и служить не хочу, пока не кончу своих корней...
Синий сюртук вынул из кармана довольно засаленное письмо и поднес его к носу Семена Ивановича. Письмо начиналось: «Любезный друг Мефодий Исаакович...»
— Вы Мефодий Исаакович? — спросил Семен Иванович.
— Надворный советник и кавалер Мефодий Исаакович Ааронов. Признаюсь, мое имя, напоминающее Мефо-дия и Кирилла 23, первых писателей на языке словенском, часто мне будто шепчет: «Трудись на почве корнесловия словенской речи во' славу своего патрона...»
— Прекрасный слог, — сказал Семен Иванович, возвращая письмо, — очень похож на слог баронессы Фрук-тенбау.
— Не имею чести знать.
— Это кузина барона Кикса, моего первейшего друга.
— Я не смел вас беспокоить, по, признаюсь, слыдіал мимоходом^ как вы упоминали' незабвенную для меня фамилию Кикс. Я имел счастие пользоваться в молодости благосклонностью многих вельмож и , в том числе барона Кикса: всегда, бывало, по вечерам ему читал газеты; баронесса, бывало, сама мне поднесет чашку чаю и скажет какой-нибудь привет... Что, здоров ли Лев Адамович?
— Мой Кикс Карл Карлович.
— А! Должен быть дальний родственник или однофамилец. Потерял я из виду Льва Адамовича! Все работай* и думаю: окончу свой труд, перепишу набело семьдесят тысяч корней и посвящу ему. Но теперь я благодарен случаю, что имею честь беседовать с вашим сиятельством, и надеюсь, со временем ваше просвещенное внимание... Куда же вы уходите, граф? ч
— Тороплюсь узнать, скоро ли будет готов мой экипаж. Скучно у вас в Москве!
— По крайней мере позвольте, ваше сиятельство, мне иметь честь засвидетельствовать вам мое глубочайшее почтение у вас на квартире.
— К чему это, почтеннейший?
— Нет, извините; я знаю свои обязанности в отношении к ученым вельможам, и если вы позволите...
— Хорошо, хорошо;1 приходите в гостиницу в восемь часов вечера пить чай...
«Несносные чудаки эти ученые!—думал Семен Иванович. — Однако и я ему пустил пыль; пускай; голубчик, явится да поищет графа!.. Убираться поскорее из Москвы ... Ох, кулаки, кулаки! Дорого, а делать нечего...»
Часа чрез три выехала из Москвы примечательная телега: тройка тощих, разбитых лошадей едва тащила ее* переваливаясь с ноги на ногу; ямщик, лукавоt улыбаясь, разводил по воздуху кнутом, приговаривая: «Шалишь, друзья! Ох, вы, соколики, выноси! С горки на горку! Даст барин на водку!.. Э-но-о-о!..» В телеге на чемодане, как на пьедестале, сидел человек в модном узеньком сюртучке с короткими рукавами; распустив над головою дамский зонтик, он подпрыгивал при каждом толчке телеги и был очень похож на резинкового китайца. Мальчишки смеялись, показывали на него пальцами и кричали: «У! у!», а он ворчал: «Пари (держу, что это дети гадких кулаков! Что за город Москва! Слава богу, что из него вырвался: теперь все пойдет ладно!..»
Глава VI
ВСЕ ЕЩЕ ЕДЕТ СЕНЯ
Обманут я — увы! — один чудак вскричал. Увидевши сие, прохожий отвечал:
Чрез злато ты себе не учи мил добра;
Сей камень собери здесь вместо серебра.
Обращаюсь к вам, господа путешественники, имевшие удовольствие ездить по своей надобности за Москву на город Подольск: вы не станете спорить, что Подольск — город самый приятный; я держу пари за девяносто "девять из ста, что вы провели в этом очаровательном городе гораздо более минут, часов и, может быть, дней, нежели располагали... Подольск очень похож на волшебные замки в народных сказках; ворота для приходящих широко распахнуты, а для выходящих крепко заперты; разница только, что в волшебных замках заключенная жертва предается терзаниям всех возможных чудовищ, а в Подольске она занимается вежливым разговором с станционным смотрителем о разных поучительных предметах, слушает веселые, удалые народные поговорки и остроты ямщиков, пьет чай из трактира над своею головою и может, если молода, кушать б и ш т е к — кушанье вроде жаркого, приуготовляемое местными жителями из какого-то неизвестного мяса с примесыо лука и остиидских пряностей — пища здоровая и приятная, но требующая крепкого устройства- челюстей и прочных зубов.
Еще было далеко до вечера, как Семен Иванович торжественно вошел на станцию в Подольске, приветствуемый низкими поклонами служителей трактира, находящегося во втором этаже, наверху над станцией. Но вот уже зашло солнце; уже, говоря высоким слогом, ночь покрыла мир черною мантиею и на стогнах богоспасаемого града Подольска царствовала тишина, а Семен Иванович, очарованный, заколдованный, все еще сидел на станции в Подольске; он стоял у растворенного окна; в комнате едва мерцал нагоревший огарок сальной свечи; наверху гремели бильярдные шары и резкий голос маркера распевал фистулою: «Никого и ничего», «Очень мало и слишком .обидно!» —и вслед за этим слышался басистый смех и восклицание: «Экая бестия!» Перед окном по улице ходили под руку три или четыре девушки; удалой ямщик, идя подле них, бренчал что-то на балалайке, подпевая вполголоса какую-то импровизацию. Небо было мрачно; иногда ветер повевал в окно, иногда большая станцион-ная собака, проходя мимо окна, сердито косилась на Семена Ивановича и ворчала, поджимая хвост.
— А что, любезнейший, когда будут? — спросил самым ласковым тоном Семен Иванович.
— Завтра в эту пору кони будут! — отвечал ямщик и, оборотясь к соседке, запел громче прежнего:
Что на барыне чепец,
Любит барыню купец.
Что на барыне обручик,
Любит барыню поручик,— и проч.
Семен Иванович молча тяжело вздохнул.
Разобрав хорошенько поступки Семена Ивановича, мы увидим, что Подольск был для него неприятнее кулаков: на кулаков он изливался целым потоком ругательств, даже хотел было согрешить эпиграммою, а здесь уже не-счастие сильно подавило его — он был способен только вздыхать.
Разумеется, сидеть на станции, когда хочется ехать — положение неприятное; но унывать в этом случае не следует: это, говорят доктора, вредно для здоровья и может подать повод к улыбке какому-нибудь писарю; главное же, нисколько не поможет горю. В подобном случае лучшее правило быть веселу, вообразите: как смешно сидеть, когда сидеть не следует, строить любезности жене или дочерям смотрителя, постараться поссорить двух ямщиков или двух петухов, дразнить собаку и острить над лубочными картинками, развешанными по стенам; если это не поможет — побольше есть и спать.
Один мой приятель на подобный случай всегда возил в кармане флейту. На ответ «нет лошадей», он хладнокровно приказывал вносить свои вещи в комнату, садился на них, складывал флейту и начинал играть. Его игра от обыкновенных звуков переходила crescendo62 в самые адские тоны; бедная флейта дрожала и вопила совершенно не флейтным голосом; ноты перебивались, путались и, с визгом вырывались из-под пальцев артиста, вылетали в окна и двери. И как бы вы думали? Эта операция всегда удавалась: не было примера, чтоб самый упорный смотритель выдержал ее более получаса, и обыкновенно минут через десять, даже меньше, являлся писарь, с поклоном докладывал, что лошади готовы, и просил поторопиться отъездсш: вам, дескать, на свой страх даем курьерских.
Семен Иванович в первый раз ехал на почтовых, не имел с собою флейты и был в отчаянии. Долго смотрел он на мрачные тучи; а тучи, как вам известно, рождают самые фантастические идеи, чему прекрасный пример стихотворение «Le soleil couchanl»24 в «Осенних листьях» Виктора Гюго. Вот причина, почему ,Семен Иванович, глядя иа тучи, как новый Громобой, подумал о нечистой силе25 и не иа шутку вздрогнул, когда вслед, за грешною мыслью, явилось перед ним существо, будто из земли выросло... Не пугайтесь; существо это не с хвостом, не с. рогами, самого обыкновенного вида; в форменном сюртуке, в фуражке с кантиками и с кожаною сумкою на груди. Семен Иванович очень обрадовался, когда оно, вежливо поклонясь, сказало человеческим голосом.