Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 128)

Тогда еще мнение о заразительности холеры не подлежало никакому сомнению, и Иван Яковлевич крепко забрал себе в голову, что он сам был причиною смерти своих детей, перебирая в руках исколотые письма. Место службы было для него противно. Сверх того, некоторые изменения по почтовой части, перемена весовых денег и т. п. решительно сбили его с толкуй он подал в отставку к удивлению всех гороховцев, привыкших видеть его лет тридцать в почтовой конторе, — и переселился в родовое имение жены своей на речку Синевод.

Сильные утраты быстро двинули доброго Ивана Яковлевича к старости; он в год одряхлел и приметно потерял прежнюю живость характера. В то время он получил письмо от дворецкого, что его сын, окончив курс наук, по милости княгини, определен в штатскую службу. Старикд отслужили молебен о здравии благодетельной княгини, созвали на обед соседей и тут же решились вызвать сына, если можно, женить и утешаться на старости. Это сделалось единственною мечтою Ивана Яковлевича. Пошла переписка. Сеня писал отцу, что рад его видеть, но нэ имеет денег. Деньги вещь важная на Синеводе; прогонов от Петербурга приходилось платить немало: старик призадумался. Иван «Яковлевич .продал цыганам своего любимого коня; Аграфена Львовна спустила с рук, как она выражалась, алмазный перстень в виде пылающего сердечка, подаренный ей покойною бабушкою, сложили капитал, сосчитали раза. четыре: выходят прогоны, еще и лишних рублей десять. «Иу, это пусть полакомится дорогою; ведь есть надобио что-нибудь», — сказал Иван Яковлевич, сам отвез на почту деньги и, возвратясь домой, начал высчитывать дни: когда письмо придет в Петербург, когда Сеня его получит, когда соберется выехать и когда приедет, на Синевод. Для этого Иван Яковлевич даже составил особенную таблицу; ложась спать, каждый вечер зачеркивал одно число и считал остальные. Семен Иванович получил деньги исправно, но не торопился ехать: он сейчас издержал прогоны на одну лошадь я решился ждать 15-го мая, чтоб ехать невозбранно на паре, а,отцу отвечал, что его какой-то граф с каким-то князем не пускают раньше этого числа; что они оба его начальники, оба 'женятся в первых числах мая и оба хотят иметь его шафером. «Подождем, —_? говорил Иван Яковлевич, — против начальства не должно спорить».

Г л а в а V СЕНЯ ЕДЕТ

Где ямщик наш, на попойку Вставший с темного утра,

И загнать готовый тройку Из полтины серебра?²¹

Кн. Вяземский

— Господи, боже мой! Что за город! Всем завладели кулаки! Житья нет от них. Стулишь за дверь — перед •тобою кулак; как тень, проклятые, не отстают... Ай да Москва! Нечего сказать! Правда, вид с Ивана Великого хорош, и пушка в Кремле хороша, и колокол хорош, и калачи хороши... Не будь кулаков, дал бы старухе руку на мировую; но эти несносные, эти мучители... — Тут Семен Иванович выразительно ударил себя в грудь собственным своим кулаком и начал быстрыми шагами ходить по микроскопической комнатке самого верхнего этажа гостиницы Шевалдышева, которую под громким названием покойного нумера отдают проезжающим в маем по два рубля с полтиною в сутки.

У нас много было писано, о всех возможных кулаках вообще, и о русских в особенности; смотрели на этот предмет с разные точек зрения: кажется, и довольно бы;

но мода великое дело: -извиняюсь, а все-таки скажу о них два слова.

Всякому образованному человеку известно, что кулаком называются сжатые плотно к ладони пять пальцев руки человеческой; практическое применение их к действительной жизни тоже более или менее не скрыто от пуб*-лики: иные утирают ими слезы и т. п. Есть еще кулаки nä мельничных колесах; эти уже делаются не из пальцев человеческих, но из какого-нибудь крепкого дерева: клена, бука или граба. Московские кулаки решительно не подходят ни под одно из вышеприведенных определений и сами по себе составляют вещь довольно неприязненную. Это, изволите видеть, живые люди, точно такие же, ка'С и мы с вами, мой добрый читатель, а названы «кулаками» так, бессознательно, хоть -и довольно удачно.. Они составляют касту, живущую на счет других, без всякого труда с своей стороны, как омела на растениях, как многие полипы на животных. Кулак сйдит целый день у ворот и смотрит на свет божий — вот вся его работа; между тем живет он по-своему хорошо, даже роскошно. Если вы не имеете собственных лошадей, то пи сами ие выедете, ни вышлете куда-нибудь из Москвы ваши вещи без кулака; он явится к вам, просит тройную цену, торгуется и, наконец, когда вы поедете, тогда только узнаете, что имели дело с кулаком, у которого нет ни одной лошади, и что вас везет ямщик за половину цены, взятой с вас кулаком. Ни один ямщик не смеет везти без посредничества кулака, который бог знает за что берет деньги. Вы думаете, они имеют на это какую-нибудь привилегию? Ничуть не бывало! Спросите любого ямщика: он вам ответит, почесывая в затылке: «Так уж исстари ведется; известно, на то кулаки проклятые, такая их должность!»

Долго быстрыми шагами ходил Семен Иванович по комнатке, упражняясь з спряжении всех глаголов богато^ го русского языка, хоть немного оскорбляющих слух, пересыпая, вероятно, для практики, разные времена и наклонения нарицательными именами, склоненными по всем падежам, и приноровляя все это к московским кулакам; единственный в комнате экземпляр стула прыгал, стол дрожал, диван шевелился., и,-пауки, испуганные тре« вогою, робко ползли из дивана по стейке. Наконец Семен Иванович надел шляпу и пошел, жаловаться частному приставу. ....

Что говорил Семен Иванович приставу и что отвечал Семену Ивановичу пристав — достоверно неизвестно: история об этом умалчивает; но, кажется," экспедиция была неудачна для моего г.ер о я, судя по ему смущенному виду и речам, которые он ворчал, идя по Тверскому бульвару: «Да это срам рассказать порядочному человеку!.. Здесь они имеют какую-то власть, нравственную силу, у них какая-то privilegia favorabilia *, как называется в римском праве... Ехал из Петербурга порядочным человеком, ел в Помераиьи бифштекс, в Торжке — котлеты, в Твери — коврижки, в Яжелбицах — форели, только проспал валдайские баранки... ну, словом, ехал, как люди... Вот что^значит дилижансы!» ²². А тут и сиди: третьи сутки лошадей не дождусь! Советуют ехать на вольных до Подольска: оно ничего; но сорок рублей просят кулаки, а прогонов всего девять на тройку... Ах, они... Ну, что скажет об этом барон Кикс?» И Семен Иванович задумчиво опустился на бульварную скамейку, смотря на кончик своего сапога.

В это время шли мимо две дамы, довольно свежие, довольно опрятные и довольно развязные, в шелковых салопах, в розовых шляпках; за ними спешил человек довольно дряхлый, толстенький, в синем сюртуке, похожем на мешок, и в синем суконном картузе с назатыльником, засматривая под шляпки в маленькую лорнетку. Он, казалось, весь был предан своему благородному занятию; но фамилия барон Кикс, довольно громко произнесенная Семеном Ивановичем, остановила его; синий картуз посмотрел на Семена Ивановича, улыбнулся и значительно убавил шагу, несмотря иа то, что розовые шляпки раза три на него оборачивались. Он вынул из кармана кусочек шоколаду и принялся есть, о чем-то размышляя; потом вынул платок, утер лицо и, поворотив назад, начал медленно, осторожно подходить к Семену Ивановичу. Между тем мимо Семена Ивановича прошел какой-то легонький старичок, посмотрел на него приветливо, и вдруг в голове Семена Ивановича, ни с того ни с другого, родилась мысль написать шараду из слова: кулак. «Да, напишу, — думал Семен Иванович, — напишу злую шараду и тут же, в Москве, отдам ее напечатать пускай читают и сердятся... Ведь иной, право, такой профан, и чина небольшого, а пишет себе шарады; а я оттого не пишу, что не пробовал... Положим, первое мое к у л — это остро: можно сказать куль с чем-нибудь нехорошим, или, еще лучше, я где-то читал:

Я зрел с ним бой Мехмета-Кула,

Сибирских стран богатыря...—

значит, Кул— татарская фамилия, этакая варварская, разбойничья! Чудесно! Не только остро, даже очень зло!.. Мое второе: а к... Что бы это такое а к? Кажется, ничто не называется по-русски этим именем — жаль! А в целом какая бы вышла богатая рифма: дурак... Что с ним церемониться?. Писать, так писать!.. Разом шарада с эпи-граммою... К у л...а к! Кул-ак!.. Досадно... кул...»

— Вы изволите заниматься корнесловием? — вежливо ’спросил Семена Ивановича человек в синем сюртуке и сиял картуз, как бы показывая для потехи небольшую ящерообразиую, плотно выстриженную головку, причесанную кверху а 1а еж.

— Да-с.

— Очень приятно. Я сам иногда люблю произвесть слово, другое; у меня ни одно слово не пройдет без корня.., Позволите присесть?

— Сделайте одолжение.

Семен Иванович засвистел водевильный куплет.

— Вы проезжающий, как я замечаю? — спросил синий сюртук.

— Я еду из Петербурга в свои деревни. Отчего ж вы узнали, что я проезжающий?

— Человек наблюдательный сейчас это заметит: вы с таким вниманием рассматриваете наш город. Смею спросить, где остановились?

— В гостинице Шевалдышева — и очень недоволен: берут в сутки пятнадцать рублей, кормят гадко... С нетерпением жду минуты, когда будет готова моя карета — сейчас же ускачу. У вас очень скучно, а придется посидеть день-другой...