Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 127)

— Куда?.. Куда-нибудь!

— Смешно рассуждаете, Семен Иванович!..

— Что?..

— Не извольте горячиться; я вам добра желаю и из жалости хочу, то есть, войти в ваше положение...

— Я сейчас пойду к княгине... и...

— Ее сиятельство приказали сказать, что для них очень прискорбно расставаться с вами, оттого она уехала в театр и надеется, возвратясь, с вами здесь не встретиться.

— О-го! Какая чувствительность! И, верно, уехала с этим усатым валдайцем!..

— Не ваше дело.

— Да, да! — говорил Семен Иванович сам с собою, ходя по комнате. — Их воля, они sui juris! ⁶⁰ Да, проклятые Аргонавты... где нашли Колхиду! ¹⁸ Вот разгадка мифа! А еще профессор ломает голову... И лучше, прах возьми! Бегу из этого дома! И слава богу! Еду!..

— Куда же вы поедете? Здесь город столичный; никто ничего даром не дает,’ и в комнату даром не пустят. Много ли у вас денег?

— А тебе какое дело? .

— Верно, есть, когда спрашиваю, Семен Иванович. А я знаю, что немного; дай бог, как рублей десяток-другой наберется — вы человек небережливый. Правда моя?. То-то же. Молчите? Вам надобно служить, Семен Иванович. Хотите, я вам достану место? Не смейтесь, Семен Иванович! Наш брат, простой человек, подчас делает больше иного знатного; поживете, увидите! Золотой стрелке честь: она дескать, время показывает, а ее-то толкает железная пружинка, только пружинки не видно... Хотите, завтра же вас определим, а то вам негде будет головы преклонить; вы же дитя барское, к нужде не привычное...

— Пожалуй! Делать нечего.

— Извольте; но вы с своей стороны не откажите и мне в услуге. Когда вы сейчас говорили сами с собою, я многого не понимал: вы говорили хорошо, по-ученому, известно: ученье свет, мы люди темные. Вот я и подумал: у меня растет сынишка Федька и грамоту уже знает, не поучили ль бы вы его уму-разуму? Я за это уже вам доставлю местечко. У меня есть хороший приятель, Иван Иванович Баллада; он служит столоначальником по счетной части; вот тут же недалеко от нас в казенном доме и квартирует; если вы согласны, мы сейчас же можем сходить к нему поговорить о месте.

Семен Иванович мрлчал.

— Куда же прикажете перевезть ваши вещи? — спросил хладнокровно дворецкий.

— Нет, пойдем, братец, лучше к Балладе.

— И давно бы так!.. Да, вот я еще хотел вам сказать,. Семен Иванович. Извольте видеть, было время, вы на меня покрикивали т ы и даже часто называли седла-ною коровою... Ну, бог с вами, это было время, а теперь другое: когда вы были ребенок, известно, балованное дитя, для потехи ее сиятельства, а теперь вы, слава богу* уже человек взрослый. Со стороны подумают об вас худо, скажут, что вы и седин не уважаете... Я же, славу богу, человек пожилой; недавно купил домик на Петербургской стороне у отставного камер-музыканта Фейфа, с огородиком и кустом сирени, — может, вы заметили в Дву*

сторонней улице? И надзиратель у меня бьгва.ёт, й сама княгиня говорит со мною уважительно... , ' '

— Хорошо, хорошо, пойдемте, почтеннейший Марк

Петрович. , '

, — Пойдемте, любезнейший Семен Иванович! Ваши

.вещи я прикажу перенести в мою комнату; вы у меня переночуете; а когда приедет княгиня из театра, я доложу, что вы съехали п очистили покой.

— Я знаю Балладу уже более двадцати лет, — говорил дворецкий Семену Ивановичу, идя по длинному коридору казенного дома, — тогда еще он пел альтом в каком-то хоре, и с тех пор наша дружба не'прекращается; я ему доставляю иногда игранные ноты' с флигеля ее сиятельства... Веселый человек! А притом и деловой, учит петь двух дочек какого-то значительного человека,—да, что хочет, все делает, — уважительный человек! Слышите ли?

В это время в углу коридора раздалось: фа-соль! фасоль! И ‘после октавою выше: фа-соль! фа-соль!..

— Это сам Иван Иванович пробует свой голос. Вишь, как звенит!

При этом слове Марк Петрович отворил дзерь из коридора прямо в маленькую комнату. В комнате против

двери сидел на диване толстый человек в пестром жилете и белом галстухе с манжетами, держа иа коленях маленькие клавикорды аршииа полтора длиною; за ухом у него торчало гусиное перо, на носу зеленые очки, в правой руке был карандаш, в левой —лист бумаги. Иван Иванович смотрел на бумагу, бил карандашом по двум клавишам и вопил: fa-sol!

Иван Иванович очень хорошо примял Семена Ивановича, обещал завтра утром на уроке' у его превосходительства похлопотать о месте и просил наведаться завтра же' часу во втором в департамент.

Ночью Семен Иванович имел время поразмыслить, впервые оглянулся вокруг себя и увидел, что ему нельзя существовать без службы. Но сдержит ли поющий'скворец Иван Иванович свое слово? Сомнение закралось в душу Семена Ивановича; в нем родилась какая-то недоверчивость к себе и к своему покровителю, словом, он был в положении человека, ищущего места: Вы счастливы, читатель, если не испытали этого положения! Благословляйте судьбу свою и пожалейте о Семене Ивановиче, который робко прочел надпись: департамент та

кой-то и медленно, решительно взялся за чисто выполированную бронзовую ручку департаментской двери.

— Прощайте, Семен Иванович; может быть, никогда не увидимся!..

Быстро' оставил Семен¹ Иванович департаментскую ручку, будто она обожгла его, и'оборотился: перед ним на тротуаре стояла Маша'

— Машенька, что с тобою?

— Отправляют по пересылке в Саратовскую губернию на фабрику... — отвечала' Маша, хотела улыбнуться—и заплакала.

.— За что?

—⁶¹ Все через вас... вот видите...

Она не договорила, пошла, оглянулась на Семена Ивановича, еще раз оглянулась при повороте в другую улицу, поклонилась ему — и исчезла.

Семен Иванович стоял у двери; ему стало досадно, и совестно, и чего-то жаль. «Неприязненное предзнаменование!» — подумал он и вошел в департамент. Верно, он не знал русской поговорки: начало дурное — конец хороший. Да и кто теперь верует в приметы, кроме старушек-тету-ціек? Я имею удовольствие лично знать человека, которому заяц перебежал дорогу почти у самой заставы при въезде в губернский город. Согласитесь, примета весьма неблагоприятная, особенно для едущего но тяжебному дел у? Мой знакомый не оплошал: застрелил зайца, приказал зажарить, прибавил к нему ящик шампанского и угостил судей этим куриозным, как он сам выражался, зайцем. Через неделю мой знакомец выиграл дело! Вот вам и приметы! По-моему, всякая примета хороша, .умей только распорядиться...

— Хорошее дело — опыт! Жаль, что надо покупать его ценою седых волос...

Семена Ивановича приняли в департаменте очень хорошо и скоро определили помощником к г. Балладе. Баллада, несмотря на свое физическое свойство -г п е в у-честь, обладал еще превосходным французским глаголом savoir ѵіѵге *. На основании этого полезного глагола, он умолчал об отношении Семена Ивановича к княгине и распустил слух, будто она сама хлопочет о нем. Баллада говорил по секрету много всякой всячины, которая бьи:а бы не очень приятна ее сиятельству, если б дошла до нее. Между тем это дало Семену Ивановичу вес в глазах мелких чиновников, это его ободрило; он начал бессовестно ^ігать канцелярским о высшем круге, который был для них terra incognita *, и мало-помалу, повторяя свои нелепые рассказы, дошел до того, что сам, если не вполне, то вполовину верил своим басням. Впрочем, если вы служили, то сами скажете, как не верить в сильную, необыкновенную протекцию человека, шагнувшего разом на. штатное место? И как не верить всем мифологическим . рассказам человека, имеющего такую протекцию?!

Я имел честь з первый раз видеть- и'-слышать Семена Ивановича на музыкальном вечере у Макара Ивановича— помните? — у Гиедопегого моста в Каменном .департаменте, в казенной квартире. И еще мы шли с вами по лестнице, где жена экзекутора ставит на ступеньках к левой стороне кадки и ведра...

Глава IV ЖИТЬЕ ИВАНА ЯКОВЛЕВИЧА

Ваш я отныне! Сказал рыбакам я любезным¹⁹.

В. Бенедиктов

Когда Сеню взяла княгиня, Ивану Яковлевичу было под пятьдесят, а жене его под сорок. «Это такая пора, — говорил мне один доктор, — что детей почти никогда ие бывает; дело другое, будь мужу семьдесят или восемьдесят — были бы непременно». И точно, больше детей у Ивана Яковлевича не было. «Да и на что мне дети? — говаривал почтмейстер. — Слава богу, один сын в столице, будет министром, а при мне еще пятеро, и так визгу довольно».

Служил почтмейстер, подрастали его детки, и между тем регулярно два раза в год получал письма от дворецкого княгини, что Сеня жив и здоров. Так прошло несколько лет.

Однажды вечером Иван Яковлевич пришел домой не в духе и сказал Же не по секрету, что в России ходит страшная болезнь, какая-то холера, все письма из южных городов и даже из Москвы исколоты²⁰. — Что-то с нами будет?

— Будет воля божия, — сказала Аграфена Львовна.

— Это так, да мне что-то страшно, сам не знаю отчего.

— Станем молиться.

— Станем.

Супруги' помолились, благословили детей и легли спать.

Ночью Иван Яковлевич услышал тревогу в доме: двое меньших его детей жестоко страдали, тревожно, метались на подушках; головы их горели, ручки и иоги были холодны. Послали за доктором.

Пришел доктор, осмотрел детей и, отступя два шага, сказал: «Спасайтесь! Холера!..»

От ужаса никто не мог сойти с места. Поутру весь город был оцеплен; везде дымились курева. У Ивана Яковлевича лежало иа столе двое мертвых малюток. Крестясь, проходил народ мимо дома почтмейстера, робко посматривая на ворота, отмеченные черным крестом. «Вот гнездо, где таится наша смерть, — говорили другие, указывая издали на красную крышу Ивана Яковлевича, — оттуда придет ока к нам». К вечеру бедный почтмейстер был круглым сиротою: и старшие его дети лежали мертвы, жена едва дышала в страшных муках. Иван Яковлевич не плакал, только потирал рукою лоб и, беспрестанно переходя от окна к другому, смотрел на небо. Через несколько дней Аграфена Львовна, сверх всякого ожидания, начала выздоравливать. Отчаяние почтмейстера превратилось в тихую, безмолвную грусть. Он часто, сидя дома один, заливался слезами.