Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 126)
— Изволите шутить, ваше сиятельство... ч
— Нет, я не шучу; я очень понимаю чувство родителей, хоть бог не допустил меня испытать -это чувство, и не стану играть им. Я говорю не шутя.
Княгиня поцеловала Сеню и заплакала.
Добрая женщина!
Почтмейстер потолковал с женой и согласился-отдать Сеню на воспитание доброй княгине. Тут вышла семейная сцена. Отец и мать плакали от удовольствия и называли княгиню «сиятельною благодетельницею». Княгиня, в свою очередь, плакала, называла почтмейстера и жену его великодушными родителями, которые для счастия дитяти жертвуют удовольствием его видеть возле себя, и уверяла, что отроду не плакала такими приятными слезами. «Это не слсзы, — говорила она, — это алмазы моего чувствительного сердца...»
— Бриллианты, ваше сиятельство! — воскликнул почтмейстер, утирая глаза пестрым бумажным платком.
Княгиня, разумеется, заночевала у почтмейстера, и когда все в доме уснуло — кто убаюканный светлыми мечтами о будущем, кто материально угощенный радостным почтмейстером; — одна женщина не спала в доме — старушка, няня Сени; она при слабом свете ночника стояла у изголовья своего спящего любимца и старалась насмотреться на него. «Ты молод еще, дитя мое ненаглядное, — шептала она, — а я стара, не увижу тебя больше, мой голубчик; вырастешь, даст бог, приедешь большим барином, а меня уж давно засыплют землею!.. Хоть бы посмотреть еще раз на тебя привел господь!.. Выносила на своих руках, а тут берут чужие люди.!.. Доведут ли они тебя до добра, мое сокровище?.. Хоть добрые, а все чужие!.. Провожаю тебя на вечное расставание, словно в могилу ложусь... Спит себе! Известно: дитя, не знает, что его завтра далеко увезут, надолго!.. Еще и улыбается, мое золото!» И няня осторожно целовала спящего ребенка, и робко крестила его, и тихо плакала.
Да еще плакал на кухне камердинер княгини, оттого что был очень ГІЬЯІ-І.
Наутро весь город с изумлением узнал, что княгиня ночевала у почтмейстера; все гороховцы пришли в движение: заседатель по питейной части еще до восхода солнца раза три прошел мимо ворот Ивана Яковлевича ив тщетно дразнил собак, чтоб вызвать кого-нибудь для расспроса. Жена градского головы была счастливее: она сразу поймала босую девчонку, бежавшую на рынок за баранками, и расспрашивала ее минут десять, а после сама рассказывала городничихе слышанное часа полтора. Но когда гороховцы узнали об отъезде с княгинею почтмейстерского сына, то, забыв‘всякое приличие, осадили ворота Ивана Яковлевича, как греки Трою15, и, чуть карета ее сиятельства, сопровождаемая благословениями и поклонами, выехала со двора, толпою хлынули в дом, поздравляли, обнимали хозяина и хозяйку и предрекали Сене или жезл фельдмаршала, или губернаторское место.
— Эх, господа! — говорил Агамемнон Харитонович.— В местах ли дело! Оно, конечно почет; но главное: образованно как будет — вот главное! Не для того жить, чтоб есть, а для того есть, чтоб жить! — писали философы... Столичное образование не то, что наше. Тут и рад бы, да средств нет... Потолковать бы из физики вот так тебя и тянет, а он грамоте не смыслит — толкуй с ним!.« Эх, беда ученому!.. Вы счастливы, сугубо счастливы*, почтеннейший Иван Яковлевич; теперь на радостях не худо бы и закусить.
— Ваша правда, — сказали гости в один голос.
Г л а в а III
ПРОДОЛЖЕНИЕ И КОНЕЦ БИОГРАФИИ
Чтоб не измучилось дитя, Всему учил его шутя 1в.
По приезде в Петербург княгиня делала визиты и недели две не видала Сени; потом вспомнила, приказала его принесть, расцеловала и дней десять с ним нянчилась, пока не получила от кузины в подарок прекрасного зеленого попугая с красным хвостом. Новый пернатый любимец вытеснил из сердца княгини своего соперника, тоже двуногого, но без- крыльев — почтмейстерского сына, — и Сеня отдан был в какой-то пансион. Месяца два спустя княгиня навестила Сеню, нашла его очень худым
и бледным, расплакалась' и объявила содержателю, г-ну Ютржбицкому, что возьмет мальчика из пансиона, если его будут изнурять подобным образом. Ютржбицкий был, что называется, тертый калач, — когда-нибудь мы поговорим о нем подробно, — он униженно раскланялся перед княгинею, сказал, что хотел сделать из Сени математика, но теперь, понимая желание княгини, постарается приготовить его по известному направлению, проводил её без шапки до кареты, сам отворил дверцы и просил пожаловать через месяц посмотреть на воспитанника.
И точно, в самое короткое время Сеня опять стал так же. румян и свеж, как был в благословенном Горохове. Чудесный человек Ютржбицкий! Он постиг чувствительность княгини и переменил совершенно, с Сенею метод воспитания; когда другие воспитанники пансиона сидели над уроками, Сеня гулял на вольном воздухе; все его замятия ограничивались русскою грамотою и началами арифметики, и то ad libitum 58. Гимнастические упражнения, возбуждая аппетит, еще более способствовали укреплению тела. Ютржбицкий образовывал физического Сеню и образовывал с знанием дела. А нравственный Сеня? Ну, да какое до этого дело! Княгиня платила хорошо; княгиня не любила желтых, испитых рож — и Ютржбицкий делал ей угодное.
Нечувствительно прошло несколько лет, Сене стало шестнадцать, и Сепя был очень хорошенький мальчик или юноша, коли угодно: его голова была кудрява и шелковиста, как у ребенка, но в глазах светил недетский огонь; его полное, румяное личико было свежо и нежно, как у девушки, но на верхней губе, щеках и подбородке, как на зрелом персике, пробивался густой пух; из высокой груди Сени вылетали недетские звуки: он говорил звучным контральтом. Сеню взяли из пансиона.
Сеня был жив, резов; все в доме кланялись перед Сенею; воля Сени была законом для всех; княгиня очень любила Сеню; ни одним попугаем так не занималась она, как своим воспитанником.
— Ах, какой ты ребенок! — говорила она часто, как взяла Сеню из пансиона. — Разве так платят дети за любовь своим родителям? Ну, поди сюда, назови меня мамашею, обними меня. ;
Сеня, робко опустив глаза, обнимал маменьку...
Добрая княгиня!
Излишняя доброта не ведет к добру. Скоро Сеня сделался дерзок, горд, груб с окружающими его, даже и с самою княгинею; выучил попугая браниться, читал Поль-де-Кока 17, расписывал сонным лакеям рожи, даже поил ликером любимую моську княгини, и за все'это добрая женщина драла за ухо своего воспитанника.
Однажды княгиня ласково сказала Сене: «Ты, мой друг, 'принят в университет; учись, Сеня; со временем ты должен быть подпорою старости твоих родителей; каждый день поутру ты будешь ездить на лекции, а вечера можешь проводить по-прежнему дома, в обыкновенных занятиях».
„ . И вот ежедневно гнедой рысак начал возить Сеню в университет и из университета.
На всех возможных разгульях явилось новое лицо, очень веселое.
Однажды Сеня возвратился домой раньше обыкновенного; или не было лекции, или он сократил ее по ка-"ким-нибудь не известным мне причинам. Сеня вбежал в спальню княгини; там была только одна горничная. Вы согласны, 'что горничные бывают прехорошенькие? Горничная княгини, воссмнадцатилстпяя Маша, розовенькгя, живая, веселая, с вечною улыбкою, показывающею ряд беленьких ровных зубов, особенно, была хороша теперь: она на досуге пришпилила себе на голову райскую птичку, стояла перед трюмо, строила себе глазки и улыбалась...
— Мамаша дома? — спросил Сеня, вбегая в комнату.
— Уехали гулять, — отвечала Маша, отскочив от трюмо, и, краснея, начала снимать с головы птичку, ію птичка, как нарочно, запуталась в волосах и не хотела оставить хорошенькой головки.
— Хочешь, я тебе помогу, Маша?
— Нет, нет, оставьте!
— Какая дурочка! Погоди, я сейчас, отдолю. — И Се
мен Иванович медленно, будто нехотя, начал отшпиливать птичку. в
— Куда же уехала мамаша в такую дурную погоду?
— Не знаю-с; видно, им хорошая погода.
— Отчего?
— Так-с, Аргонавт Макарович такой занимательный...
— Как? Аргонавт Макарович? Вот это усатое чучело?
— Что вы, чучело! Такой молодец! Такой плечистый!.. — Маша захохотала...
— Княгиня с ним поехала? Да он, кажется, всего раз был у нее, как привез из Валдая письмо от ее кузины.
— Слава богу! Вот уже месяц почти каждое утро ездят гулять вместе,
— Вот что!.. — Семен Иванович потихоньку засвистал.
— Да скоро ли вы кончите?
— Сейчас, сейчас, Машенька! Какая ты хорошенькая..59
— Полноте пустяки-то болтать! Оставьте!
— Премиленькая!..
— Пустите! Кто-то идет. Несносный!
— Вздор!..
Семен Иванович быстро схватил Машу за подбородок, приподнял ее голову и звонко поцеловал.
— Ах!.. — пропищал за ним знакомый голос.
— Cet homme а des entrailles! * — проревел бас. Убегая, Сеня взглянул назад: княгиня стояла бледная, взволнованная. Ее держал под руку усатый человек в венгерке.
Вечером того же дня дворецкий княгини, Марк Петрович, объявил Семену Ивановичу, чтоб он к завтраму оставил дом княгини. «Вы, дескать, сказали ее сиятельство, — говорил дворецкий, — уже довольно образованы и можете сами себе искать хлеб; а лета ваши’ такие, что ей, как вдове, не пристало вас держать; да и вам-то скучно жить здесь: вы человек молодой».
— Очень рад! — отвечал Семен Иванович.
— Слушаю-с. Княгиня приказала оставить при вас все ваши вещи и платье; так куда прикажете их перевезть? Я пригласил уже подводу.