Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 125)
— Не могим знать, ваше благородие.
— Он даже нот це знает! — сказал чиновник с табакеркою.
— Неужели?
— Смею вас уверить.« Это департаментский сторож; служил прежде в солдатах и сам по себе дошел до этакой
игры
— О, русский человек имеет высокое предназначение! Стоит соскоблить с сердца простолюдина его духовную шелуху, то есть срезать с души эту накипь невежества, как говорит один мой задушевный друг, известный наш литератор; вылощите, вышлифуйте русские умы — и нравственные великаны возникнут из праха... Ну, гениальный Григорий! Сыграй теперь что-нибудь повеселее, так, для танцев.
Сторож сыграл вальс из «Фрейшюца» и.
— Превосходно! — кричал Семен Иванович. — Не 'играешь ли ты мазурки Шопена? 12
— Никак нет.
— Как это можно не играть! Ни одной мазурки Шопена? Это срам не играть Шопена!
— Чьи мазурки вы изволили сказать? — спросил чиновник с табакеркою.
— Шопена!..
— Шопена? Я первый раз слышу.
— Помилуйте! Все без ума от Шопена... Человек пятнадцать в высшем кругу в Вене насмерть затанцевались иод эти волшебные мазурки... «Я предпочитаю мазурки Шопена мороженому из фисташек», — говорила мне еще вчера баронесса, а баронесса по своему темпераменту не может жить без мороженого... Третьего дня супруга его превосходительства, тайного...
— Отчего же они так хороши? — перебил Семена Ивановича чиновник с табакеркою.
— Отчего хороши? Они просто прелесть: этакие сочные, жирные, мясистые!
— Это уж слишком, — сказал чиновник с табакеркою, голосом обиженного человека, — вашим ученым языком вы можете говорить как вам угодно, я не в претензии; но в глаза дурачить себя я не позволю. Кто таки где видал мясистую мазурку? Танцевать их, пожалуй, могут особы всякой комплекции, но чтоб были мазурки жирные...
— Вы не понимаете, милостивый государь, что значит сочная мясистая мазурка?
— Позвольте вам напомнить, что, доживя до седых волос, я всегда разговаривал на российском диалекте-и понимаю русские слова; сосиски сочные, мясистые бывают — это понятно, а мазурки... извините меня...
Я, видя, что дело принимает довольно серьезный оборот, и не хотя быть свидетелем полемики, взял шляпу.
— Не уходите! — закричал Семен Иванович.' — Вот я только докажу им о мазурке — и мы поедем вместе; у меня свой экипаж.
Я поблагодарил Семена Ивановича за предложение, извинился перед ним и вышел.
В интервале между дровами и подъездом, ведущим к Макару Ивановичу, стояли старые дрожки; в них была запряжена дюжая водовозная лошадь; на козлах сидел мальчик в сером армяке и картузе.
— Это экипаж Семена Ивановича? — спросил я.
— Я привез их? а экипаж не ихний, а от Марка Петровича, княжего дворецкого; Семен Иванович учат у Марка Петровича сынка, так вот Марк Петрович и дают по вечерам ездить эти дрожки да какого-нибудь разъезжего коня...
Я уже был у ворот, а словоохотиый мальчик все еще проповедовал с козел о своих дрожках, о лошадях и в особейности о Марке Петровиче.
Глава II БИОГРАФИЯ СЕНИ
Где ступишь, там цветы алеют И с неба льется благодать,3.
Из всех уездных должностей, по моему мнению, самая выгодная, занимательная — должность уездного почтмейстера. Место почтмейстера — место спокойное, квартира казенная, теплая. А сколько любопытного переходит чрез его руки... Человек, наклонный к статистике, будет служить без жалованья на почтмейстерском месте! Почтмейстер знает, кто в уезде с кем переписывается, кто пишет в столицу и как кому отвечают из столицы, знает, кто сколько посылает денег в банк, знает, кто и как платит проценты в приказ, — все знает и из всего может вывесть очень основательное логическое заключение. Сколько он может прочесть журналов, получаемых богатыми помещиками в уезде! Сколько может узнать разных новостей!.. Даже имеет право распечатать посылку, адресованную на имя уездной щеголихи, и пересмотреть прежде нее все милые наряды, которыми она станет щеголять на бале у предводителя... Счастливец! Он имеет право трогать своими руками, пахнущими сургучом, эти бусы, созданные обвивать лилейную шейку; перебирать пушистое боа, которое будет живописно трепетать на раскошной груди; чего доброго, может, для шутки наденет берет с райскою птичкою, под которым зароится в головке красавицы много очаровательных дум о «нем»; он осмелится равнодушно брать ś руки сережки, будущие свидетельницы и поверенные робкого шепота любви... Несносный человек! И все-таки сча-стливеці./ТІрйтОм'-йсе öh ;в‘Городе единственная власть по почтовой чаети — один, 'как судья, как исправник, как городничий. Он имеет право резать хвосты негодным почтовым лошадям -и''может; если захочет, оказать пособйе проезжающим: Последняя причина познакомила гороховского почтмейстера Ивана' Яковлевича Лобко с княгинею Плёрез.
Это случилось в 18... году. Иван Яковлевич был в городе Горохове почтмейстером, имел жену, сыновей: Сеню, Митю, Гришу, Сашу, и дочерей: Лизу и Клавдочку. Самому старшему, Сене, было восемь лет. Княгиня Плёрез была женщина лет 35-ти; нехороша собою, черноглазая, черноволосая, с резкйм • голосом,' живыми манерами и довольно плоскою грудью. Она пять лет как овдовела, не •имела детей, и беспрестанно- о чем-то вздыхала и плакала; гороховский городничйй говорил, будто он видел у неё ' в экипаже книжку, под заглавием «Бедная Лиза» 14, но жена исправника этому не верит. Каждую весну по смерти мужа княгиня Плёрез ездила из своих северных деревень или из столицы в Киев на богомолье, и молилась там, и плакала о супруге, и гуляла в казенном саду до осени, когда даже и войска, стоявшие под Киевом лагерем, оставляли свои палатки и брели по зимним квартирам.
В одно из подобных обратных путешествий иа север княгиня, приехав в Горохов, узнала, что нет лошадей на станции; вмиг ее влажные глаза засверкали гневом; она закричала на смотрителя, прогнала в гневе писаря и послала ливрейного лакея за почтмейстером. Иван Яковлевич знал свою обязанность: надел мундир, прицепил шпагу и явился, как лист перед травой, перед княгинею. Княгиня кричала; почтмейстер второпях сказал ей какую-то отчаянную лесть — княгиня заговорила октавою ниже; ободренный почтмейстер еще сказал комплимент — княгиня улыбнулась и вздохнула; почтмейстер объявил, что если чрез три часа не будет лошадей, то он готов повезть ее сам на себе, а между прочим, в ожидании этого процесса, просил сделать ему честь откушать у него чашку чаю. Княгиня согласилась, и чрез несколько минут в гостиной почтмейстера на диване сидела княгиня; рядом с нею в чепчике с желтыми лентами жена почтмейстера; против стоял почтмейстер, как следует, в мундире, с треуголкою под мышкой. Княгиня вздыхала и говорила нежности; почтмейстерша поправляла на себе платочек, сжимала губы и подбирала слова, самые учтивые для ответов ее сиятельству, а почтмейстер осыпал дорогую гостю комплиментами, вынесенными в отставку покойным его отцом из службы в легкоконцах.
Когда княгиня изволила кушать вторую чашку ,чая, вбежал в комнату сын почтмейстера, Сеня, свежий, здоровый, румяный мальчик с большими голубыми глазами.
— Ах, какой амурчик! — сказала княгиня...
— Это, с позволения сказать, наш старший сын,— отвечал почтмейстер.
— Вы имеете детей? Как это мило!.. — И княгиня вздохнула...
— Как же-с! Не оставил бог. Четыре сына и две дочери... Жена! Представь ее сиятельству...
Зашевелились от удовольствия жёлтые банты на голове почтмейстерши; она вышла и скоро явилась, насильно ведя обеими, руками двух мальчиков, которые сквозь слезы косились на гостью; за нею рябая девка вела одного мальчика и несла грудного ребенка; за девкою кормилица несла еще одного ребенка. Вся процессия двинулась на княгиню; почтмейстер иазызал каждого ребенка уменьшительным именем, пояснив, что последние дочери — двойни...
Скоро дети расплакались и были вынесены вон. Остался один Сеня. Он стоял возле княгини; она тихо склонила его кудрявую головку к себе на колени и, перебирая своими нежными пальчиками шелковистые волосы ребенка, с улыбкою смотрела в его голубые глаза.
Говорят, будто брюнетам всегда нравятся блондинки, а блондинам — брюнетки, а основывают эту гипотезу на взаимном влечении противоположностей в природе. Так ли,, не так ли, а смуглой княгине очень полюбился беленький Сеня.
— У вас хорошая должность?.— спросила княгиня.
— Какая хорошая, ваше сиятельство! Только с копенки на копейку перебиваемся: городишко небольшой, всего двести пятнадцать обывательских дворов, две церкви и три ярмарки, да и те бог знает в какую распутицу: пи ходить, ни ездить; евреи по колено в грязи продают пряники — смотреть прискорбно.
— Как же вы станете воспитывать ваше семейство?
— Бог милостив: благословил детьми, даст и способы пристроить. Отдам в уездное училище; у нас смотритель человек очень ученый, Агамемнон Харитонович Линей-кин... Вот он идет по улице, этакой с усами, в голубом сюртуке. Прикажете позвать?
— Оставь его.
— Слушаю-с, ваше сиятельство. Из училища определю в уездный суд или казначейство; будут служить — без хлеба не останутся.
— Фи! И ваш миленький Сеня станет марать ручки гадкими уездными чернилами?
— Это ничего: чернила легко и удобно отмываются...
— Нет, он достоин лучшей участи.