Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 124)
— А! Это вы?-—закричал он мне навстречу. — Очень
рад. . :
— Да, Макар Иванович; я, расставшись с вами, вспомнил, что сегодня суббота, ваш день, и' решился побывать у вас, не откладывая вдаль.
— Покорнейше благодарю. Вот что называется утешили! Прошу пожаловать.
— А вы куда?
— Я в театр. .
— В театр?! . ,
> — Извините; и не рад, да еду; играют немцы какую-
то комедию; я, вы знаете, и афишки по-ихнему не прочитаю.
— Кто же вас неволит?
„ — Билет есть, нельзя! Поезжай, Макар Иванович!
. — Я вас не понимаю; вам и ехать ие хочется, и по-немецки вы не знаете,.а взяли билет и едете.
— Нельзя! Вот видите: сегодня мне подарил этот билет начальник отделения. «Мне, — говорит, — ехать некогда, а деньги за билёты заплачены, все равно пропадут». Я уже дома рассмотрел, что пьеса будет немецкая, а делать нечего, неравно обидится; надобно сходить. До свидания!
— И я с вами пойду до улицы.
— Помилуйте! В три года собрались раз побывать у меня, да и не посидите!..
— Что же я у вас стану делать?
— Милости прошу, пожалуйте в гостиную, не соскучитесь; там у меня уже есть три гостя; они сейчас только пришли; прошу до компани и. Я там оставил на столе бутылку мадеры, и сейчас к вам явится музыка... Мое.почтение! Боюсь опоздать...
Предложение Макара Ивановича было так оригинально, так нелепо, что я решился сделать ему удовольствие, просидеть час-другой с его гостями.
В так называемой гостиной были три человека: одии в очках, которого называли Семен Иванович, другой — маленький, горбатый чиновник, в белом галстухе, а третий чиновник с табакеркою.
Семен Иванович сидел на диване, протянув во всю его длину, свои ноги, обутые в сапоги с острыми носками. Чиновник с табакеркою раскрыл табакерку и, смочив палец в мадеру, с большим усилием стряхивал с него вино в табак, а горбунок в белом галстухе стоял среди комнаты, ноги врозь, левая рука в кармане, а правая держала рюмку мадеры.
— Что, какова погода? — спросил меня чиновник с табакеркою так важно, с таким участием, будто он целый месяц не выходил из комнаты и будто с минуты и на минуту ожидал своих кораблей из-за моря.
— Ах, какой вы смешной человек, — перебил чиновника с табакеркою Семен Иванович, — сейчас пришли и спрашиваете о погоде: в пять минут она не может перемениться.
— А почему не может?—спросил очень хладнокровно чиновник с табакеркою.
— Странный вы человек! Ну, атмосфера не какая-нибудь игрушка, которую взял так да и начал вертеть как угодно. Здесь, может быть, и кислород, и другое что не позволит...
— Какой это кислород, Семен Иванович?
— Кислород — простая вещь, постоянный двигатель, то есть элемент, он всегда в воздухе: вы вздохнули — и его втянули.
— И это не вредно?
— Напротив, очень здорово. В больницах нарочно делают кислород: льют уксус или что-нибудь кислое на горячую плитку — вот вам и кислород.
— Понимаю. — И чиновник с табакеркою выпил рюмку мадеры.
— Да, да! Так, так! Учение — свет! — говорил горбунок, хлопая ртом.— Вот я захвачу полон рот воздуха — и, ваша правда, Семен Иванович, точно чувствую кислоту на языке. Я этого до сих пор не замечал.
Целый вечер после того горбунок только и делал, что пил мадеру ;и хлопал ртом, приговаривая: «Да, именно так, чувствительная кислота...»
— Значит, у вас там, на родине, много кислорода, если вы едете туда для поправления здоровья? — спросил человек с табакеркою.
— Чистейший кислород!.. «Как вы счастливы! — говорит мне княгиня Софья Петровна. — Едете наслаждаться таким воздухом». Да ведь они всегда так, эти вельможи. — Позвольте попросить приз табаку?.. А! Порядочный табак! Я вообще имею привычку нюхать французский; у князь Сержа удивительный, настоящий французский, что называется пикан 57.
— Нет, я под этим названием це нюхаю. Вы надолго изволите ехать?
— На 28 дней.
— Расчетливо в рассуждении жалованья!
— Помилуйте, на что мне жалованье? Я камердинеру плачу почти столько же, хоть граф Поль и ворчит на меня: «Опомнись, брат Сеня, ты всех людей перебалуешь», да я всегда ему отрежу: «Полно, Поль, не твои деньги; ты граф, а я так себе человек, люблю наказать, люблю и помиловать». Нет, а в деревне жить долго прискучит — прах ее возьми! — как говорит князь Серж.
— Но у вас есть родители; они, верно, вас скоро не выпустят из деревни.
— Да что я у них буду делать? Смотреть, как косят сено, или пугать воробьев по саду? Воображаю я этих провинциалов! К ним придется известный стишок:
И не с кем танцевать, и не с кем молвить слова!7
Нет, слуга покорный! Приеду, поучу стариков уму-разуму — недаром же я слушал курс юридических наук, — брошу тысячу, другую, да и назад. Удивлю княжну Верочку: нечаянно явлюсь на бал к минеральным водам. А старики не изволь шуметь: с вечера уложу свои вещи, пошлю на всю ночь в город за почтовыми лошадьми, а сам после ужина скажу: «Итак, любезные родители, я завтра должен ехать! (Разумеется, это их ошеломит). Да, завтра, я решился, а потому не угодно ли вам со мною проститься: заря не застанет меня под вашим кровом. Прошу вас не беспокоиться рано вставать: это может повредить вашему здоровью, и для меня двойное прощанье тягостно». Обниму стариков и назавтра уеду. Это очень просто.
— А если вас не пустят?
. — Я им скажу: обязанности службы, долг, ревность и тому подобное; и если закапризничают, просто скажу: еду да и только, потому что хочу ехать. Слава богу, я, кажется, sui juris *, могу располагать собою!.. Я, кажется..*
. — Позвольте, — перебил его чиновник с табакеркою, — позвольте попросить вашего табаку; мне бы желалось понюхать под штемпелем, о каком вы упоминали.
— Извините, почтеннейший! Не взял с собою, да и редко беру, признаться. У меня золотая табакерка очень тяжела, носить не спокойно. Правду говорит барон Кикс: маленькие безделушки тяготят человека более важных дел. Притом же, я постоянно нюхаю, когда занимаюсь литературою. Всякий день, возвращаясь с бала, я имеи> обыкновение немного сочинять — не стихами, нет! — бог избавил меня от подобного безумия, — а прозою... Приедешь домой, голова еще кружится от ароматической, благовонной, сверкающей, можно- сказать, атмосферы бала; еще чувствуешь пожатие атласистых ручек, видишь живо беломраморные шейки и плечики; еще горят щеки, наэлектризованные в- бешеном вальсе легким прикосновением роскошных локонов; в устах еще не замер робкий шепот аристократок, назначивших мне rendez-vous **. Скорее за перо,— и верите ли? Иногда пропишешь часа три, четыре—так и льется, да все такое грациозное, грандиозное: предо мною возникают гиганты, исполины, графы, князья — все это ново’ с иголочки, по последней моде; тон, манера!.. Я сам иногда удивляюсь, как прочту спустя неделю свое писанье—откуда что берется?! Просто вдохно1 веиие: его не купишь и не сделаешь! — говорит маркиза Брамаре.
— О ком это вы говорите? — спросил чиновник с табакеркою. ' ’
—
— Понимаю: вы опять о своем вдохновении; то есть, как мы вдыхаем в себя с воздухом кислород?
— Помилуйте, какой тут кислород! Вы меня не понимаете... Я вам говорю о состоянии души, а вы...
— А я вам 'скажу, Семен Иваныч, что как заговорит ваша братья, ученые, то лучше не слушать — ничего не поймешь... А ты здесь уже, Григорий? Сыграй-ка мою любимую.
Последние слова чиновника с табакеркою относились к человеку, одетому в форменный солдатский сюртук,
тем:во-зеленого цвета, с.красною выпушкою по швам.и с медными 'пуговицами.;Во время громкой болтовни Семена Ивановича этот человек , тихо вошел в комнату и стал у даери; держа под мышкою скрипку, а в руках смычок, что .давало право сильно подозревать его в музыкальном, таланте.... И точно, не ,успел еще чиновник с.табакеркою окончить своей просьбы,.как человек в солдатском сюртуке, словно по команде вскинул скрипку к подбородку, махѵ пул смычком — и послушные струны запели довольно фальшиво двойными нотами^ мотив известной песни:
Как па матушке на Неве-реке, •
На Васйл’ьсвском славном острове.
Семен Иванович в полсвиста аккомпанировал Орфею8 Каменного департамента, а. чиновник, с табакеркою спрятал. на.время табакерку .в боковой- карман, оперся локтем па- стол,-склонил голову на. руки и задум.ался. і . .
Музыкант проиграл песню, дернул три раза смычком по струнам, отчего.вышла проба в аккорде G-diir9, и, опу-стя скрипку, стоял самодовольно..
Чиновник, .вынув из бокового кармана табакерку, начал говорить:
— Право, хорошо, Григорий!.. Чувствительно и приятно— люблю я эту песню! Помню, еще я был мальчиком, мы жили в Гавани. К моему батюшке, бывало, соберутся ластовые, усядутся летом в садике да как грянут!.. Душе весело!.. Или как был женихом: бывало, зайду на Петербургской стороне к моей Марье Ивановне; так приятно: пьем чай; ее матушка в очках вяжет чулок, а я возьму гитару и затяну:
Как на матушке на Неве-реке...
И Марья Ивановна/ бывало, подпевает... Гитара в руках, и слышишь такое удовольствие... Вот уж и жены пять лет как не стало, а все слышу ту же песню... Добрая* песня!.. Задушевная!
Чиновник махнул рукою и опустил на грудь голову.
— Не играешь ли ты чего-нибудь из Мейерберга? 10 — спросил Семен Иванович.