Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 123)

страшно! Наши молодцы бросились на колокольню и поймали убийцу.

— Поймали! Кто ж он?

— Сказать стыдно: простои органист, Томаш!.. Как подумаешь, что храбрый полковник умер от органиста, голова кругом пойдет!..

— Уж я б^і его!

— Я и сам думал над ним потешиться, выместить свое горе — а вышло дрянь.

— Дрянь?

— Превеликая дрянь! Неженка! Известно — органист: не успели хлопцы стащить его по-своему с колокольни, он уже и умер!..

— Жалко!

— Делать нечего — пошли к нему на дом: жена была у окаянного, добро было; все прахом пошло!.. И сын был, плакал, сердечный, все говорил: «Не бейте меня, дядюшка, я вам спою, песню»; я уже думал, что мне скоро жаль станет этого ребенка... и его-извели-хлопцы!.. Наше место свято!.. Посмотри, Никито, вон т'ам,’в темном углу церкви, палево, где схоронена покойница Любка, видишь?..

— Ничего! — отвечал Никита, смотря внутрь церкви, прикрыв глаза рукою.

— Вот же быть беде! Посмотри... вот теперь видишь, в темноте будто теплится свечка?

— Этсьтак что-нибудь,, а ты уже испугался?

. — Вот еще! Мне только странно...

— Отчего же ты так стучишь зубами, Данило?

— Озяб, Никито! Поневоле, брат, застучишь зубами на этаком ветре; слышь, как воет! Никак и дождик накрапывает.

— Пойдем лучше в. церковь; что здесь* делать., пока вечерня кончится.

Никита и Данило вошли в церковь и тихо притворили за собою дверь. В это время еще тише отделилась от кустов, росших у самого церковного крыльца, черная фигура, неслышными шагами подошла к дверям, задвинула их снаружи, потом быстро обошла вокруг церкви и скрылась в роще.

. Вечерня шла в церкви. Осеннее небо было черно, как могила, и вдруг, на его темном грунте, встал огненный столб, свирепое пламя лилось в воздухе, веяло с ветром, кружилось с вихрями, далеко озаряя окрестность.. С ужасом увидели жители Корсуня, что горит церковь, в которой стоял гроб полковника.

Толпа народа сбежалась, но никто не мог подойти к церкви, объятой со всех сторон пламенем; сильный ветер, взрывая его, уносил в воздух, то, склоняя на землю* расстилал и струил по ней широкими волнами. Сначала слышны были в церкви вопли, но они скоро затихли. Страшно звонили сами колокола, будто на вечную память; огонь ревел, далеко летели искры по темному небу, а на противоположном холме народ с ужасом увидел длинную черную фигуру, закутанную в мантию: она неподвижно стояла, подняв руки кверху, облитая красным светом пожарного зарева, и тогда только исчезла, когда упал свод церкви, погребя под собою, прах полковника Ивана Золо-таренка, все его семейство,, родных и друзей.

Долго в Корсуне толковали о страшном пожаре ¹⁵ и о страшном привидении, которое любовалось на пожар. Даже многие смельчаки, подходившие ближе к привидению, находили в лице его. что-то знакомое, будто похожее на Францишка. И вообще решили, что это козни врага рода человеческого.

А историк Коховский ¹⁶ очень наивно приписывает это происшествие гневу мстящего провидения!

Знаю, что правду пишу, и имен не значу;

Смеюсь в стихах, а в сердце о злонравных плачу¹ Князь Антиох Кантемир

Глава I

О МУЗЫКАЛЬНОМ ВЕЧЕРЕ У ГНЕДОПЕГОГО МОСТА

Хвастливого от богатого не распознаешь.

Народная поговорка

Когда-то при начале весны, часу в шестом вечера, шел я по Невскому проспекту. В магазинах начали зажигать лампы.

— Что вы ко мне никогда? — сказал Макар Иванович, одною рукою останавливая меня, а другою вежливо приподнимая свою шляпу.

— Виноват, Макар Иванович, непременно постараюсь быть.

— Третий год это вы мне говорите!

— Вашу квартиру отыскать так трудно, а у меня мало времени...

— Помилуйте! Я имею, благодаря его превосходительству Александру Петровичу, казенную квартиру, в Каменном департаменте. Знаете, большой дом недалеко от Гнедопегого моста?

— А! Очень рад...

— Вот видите, рады, а ко мне никогда...

— Посмотрите, Макар Иванович, какой страшный лев.

Мы стояли у шляпного магазина Симиса. Многие, может быть, видели на оконном стекле этого магазина нарисованного льва, но видели его днем и пропустили без внимания. Не угодно ли посмотреть этого льва, как зажгут лампы: он преображается в ^какую-то саламандру злато-огненного цвета; его з.ев, кажется, готов сию минуту раствориться и скусить голову первому прохожему. Его глаза сверкают адским зеленоватым пламенем так дико, так свирепо... Подите сами посмотрите эту вывеску — если не боитесь страшных снов.

— На то зверь, — отвечал Макар Иванович, — сердито нарисован; должно быть, Брюллов сделал.

.— С чего вы это взяли?

— Помилуйте, вы видели Помпею? ² ‘

— Видал.

— Славная штука?

— Да.

— Припомните хорошенько: там есть этакая подобная фигура вся в огне.

— Да вы знаток в живописи!

— Не то, чтоб знаток, а люблю, признаться. Вот вы никогда у меня не бываете, я бы вам показал свой картинки и угостил бы вас музыкою... Приезжайте; у меня по субботам вечера.

— Вы кутите, Макар Иванович!

— Нельзя-с, надобно жить. В то время, когда вы служили в нашем департаменте, я был просто чиновник і.а первом окладе³, а теперь, благодаря бога и его превосходительство Александра Петровича, в три года шагнул хорошо, получил штатное место и казенную квартиру — надобно жить соответственно должности и месту. Вот видите...

— Вижу. До свидания, Макар Иванович!

— До свидания. Не забудьте же: у Гнедопегого моста, спросите помощника архивариуса.

— Хорошо, не забуду.

Пройдя шагов десять, Макар Иванович торопливо вернулся и проговорил мне: «Вам скажут — дверь в углу двора, — а двери не видно. Видите: во дворе сложены дрова, но это ничего, идите за дрова, проход есть, да по лестнице придерживайтесь правой стороны, налево стоят кадки и ведра, жена экзекутора там их ставит. Не забудьте этого...» — И, поклонясь, Макар Иванович пустился по Невскому средним шагом между иноходыо и рысцой.

Макар Иванович был человек небольшого роста, полненький, на коротеньких ножках, с круглою головою и большими глазами; вообще он был очень похож на серого попугая в форменном фраке и круглой шляпе; даже любил часто повторять людские речи, не вникая в их смысл, любил перенимать обычаи и привычки, не разбирая, хороши ли они, и при всем этом был весьма невинен в современном просвещении.

Кто служит в штатской службе, тот легко со мною согласится, что в департаментах иногда бывают минуты невыносимой скуки. Не только мелкие чиновники, но даже поседелые ветераны, которые так убедительно и так искусно толкуют о ревности, обязанности, долге, приятности и т. п. — и те длинно, длинно зевают над отношениями и сообщениями. Причину этого найти так же трудно, как и причину дурной погоды: то и другое бывает, и только.

Судьба любит людей и потому в' департаменты напускала Макаров Ивановичей; эти люди своею - невинностью и вместе своими претензиями на что-то услаждают скуку департаментов. Скука когда-то свела меня с моим Макаром Ивановичем. И вот уже постоянно несколько лет он останавливает меня па улице и спрашивает: «Что вы ко мне никогда?» '

На белом свете, как и в департаментах, бывают иногда для человека скучные минуты; да такие скучные, что не знаешь, куда девать себя. В этом, надеюсь, согласятся со мною все живущие... За что ни возьмешься — все из рук валится, все не ладится... Кузьма Васильевич, влюбленный по уши в Эккартсгаузена⁴, приписывает это состояние душе человека, которая растосковалась по своей отчизне. Василий Кузьмич, ревностный почитатель доктора Бруссе⁵, говорит, что Кузьма Васильевич врет и что скука происходит от неправильного разложения соков, основанного на большей или меньшей раздражимости перепонок, а Кузьма Кузьмич, изучивший в тонкости систему Галля⁶, рассказывает, что в это время на« мозгу человека начинает образовываться шишка скуки и что, как его тезка, равно и Василий Кузьмич, не правы. Последняя теория и мне как-то больше нравится: она, изволите видеть, проще, осязательнее, по ней поверка легче; хватил себя за голову, нашел шишку, и дело в шляпе — и знаешь причину чего бы то ни было.

Итак, по теории Кузьмы Кузьмича у меня росла шишка скуки, просто сказать, мне было очень скучно, и я во время встречи с Макаром Ивановичем ходил по Невскому проспекту, не зная, как убить время, смотрел на фонари, освещенные газом, смотрел на вывески, толкал проходящих и был сугубо толкаем оными. Нет, не берет; скучно! Зашел в кондитерскую: там несносно светло, пахнет шоколадом и какой-то старичок жадно глотает его, будто отроду в первый раз попробовал. На столах лежат скучные газеты; мальчики в зеленых куртках бессмысленно улыбаются; краснощекий провинциал, зевая над каким-то журналом прошлого года, невинно спрашивает: «Когда же выйдет декабрьская книжка?» Это уже верх скуки... Я выбежал из кондитерской. На башне городской думы ударило 6 часов. Сколько еще впереди времени, подумал я, куда мне деваться? Ба! Сегодня суббота; еду к Макару Ивановичу. В Петербурге пути сообщения чрезвычайно упрощены и усовершенствованы; оттого без всяких особенных приключений я через четверть часа был уже в квартире Макара Ивановича.

В передней Макара * Ивановича меня поразили два предмета; освещение и сам Макар Иванович. Для освещения поставлена была на окно помадная банка, налитая ламповым маслом; на поверхности масла, как лодочка, плавал зажженный фитилек, прикрепленный к поплавку из пробочного дерева. Свет этого хитрого прибора не подходит ни к какому.известному освещению. Это было что-то среднее между блеском звезд и жучка-светляка. Человек, не* имеющий гривны на покупку свечи, не станет делать вечеров. Кто ие жалеет денег делать вечера, верно, не пожалеет купить в переднюю свечку. Из этого заключения легко убедиться, что фантастическое освещение передней было просто маленькая странность штатного чиновника Макара Ивановича, который при мерцании помадной банки і^ак привидение предстал глазам моим; он был в галошах, в шинели и даже в шляпе.