Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 122)
— Да'будет-воля божия! Вы лучше знаете. Когда же и как возьмет монах Юзю?
— Для этого ты приходи ко гіше сегодня ночью, как ударит 12 часов; теперь ом занят молитвами, а завтра на рассвете хочет уйти, так надо поговорить поскорее.
— Ах, Jezus, Магуа! —сказала жена Томаша. — Как же он пройдет мимо казаков?
, — Это уже не твое и не наше дело! Господь хранит
избранных. Ты лсжись спокойно спать, а муж твой в полночь придет ко мне потолковать об Юзе. Кто-знает? Может быть, он, этот Юзя, будущий папа.
— Господи! Неужели бывали подобные примеры?..— спросил Томаш.
— И сколько! Один вышел на высокую степень оттого, что умел варить луковый суп. Я жду тебя, прощайте!
— Смотри, Юзя, — сказал Томаш, когда ушел ксендз, — не вздумай только варить начальству этого картофельного супа: с ним далеко не уйдешь.
V
і - Под воротами костела в Старом Быховс по левую руку, есть двое дверей; вторая ведет в длинный узкий коридор; в углу коридора есть еще дверь направо в небольшой. коридорчик, оканчивающийся железною дверыо в большую комнату со стрельчатыми сводами; в этой комнате было совершенно пусто, как и в коридоре, но в соседней с нею горел в-камине огонь: против него стоял стол, на котором ярко сияла золоченая чаша, а над нею простирало руки небольшое распятие из черного дерева; далее в полусвете, в углу, лежали на скамейке какие-то железные инструменты, вроде щипцов; у камина ксендз раздувал небольшим мехом уголья, па которых стоял закрытый тигель; за столом сидел иезуит, против него стоял Томаш.
* — Что же, ты решаешься? — говорил иезуит.
— Страшно, святой отец, делогнечистое. '
. • — Не твое дело рассуждать; наше духовенство умнее тебя, и дела нечистого предлагать не станет; это подвиг богатырский; ведь Самсон избивал филистимлян...13
: -г- Страшно. ; 54
— Неужели ты боишься дать промах?
— Кто, я? Нет, не бесчестите меня! Да я в двадцати шагах не промахнусь по воробью, попаду в пуговиду...
— О чем же беспокоишься? С твоей стороны одии удачный выстрел — и ты прямо попадешь в рай: святейт ший отец в Риме отпустит все грехи твои, и прошедшие, и будущие; твой сын будет воспитан как сын герцога и со временем прославит и успокоит твою старость... и все это так легко!.. Когда-нибудь, может быть, ты вспомнишь меня, стоя на паперти св. Петра 14 между вельможами, как на великолепном троне понесут каноники твоего сына, увенчанного папскою тиарою, и весь Рим падет ниц, и в торжественной тишине только- раздадутся благословения: Urbi et orbi... * Вспомнишь меня, счастливый отец, и сам посмеешься своей сегодняшней нерешительности...
— Так, если доживу... а если придется завтра же
— Понимаю: ты боишься последствий выстрела?
— Ваша правда.
— Не думал же я о тебе, Томаш, чтоб ты был так глуп!" Как можно нам выдать своего? Видишь, здесь на угольях плавится самое чистое серебро; я из него отолью тебе священную пулю, которая поражает невидимо, неслышимо; ты можешь стрелять ею в комнате, а в другой никто слышать не будет.
— Неужели? Ах, святой отец, давно я слыхал о таких пулях! Рассказывал мне один шляхтич изТалиции, что сам видел такого охотника: подойдет из-за куста к стаду уток, всех перестреляет поодиночке* а те и не догадываются.
— Вот видишь, ты сам знаешь. Что ж, решаешься?..
. — Почему ж не решиться! Извольте, сослужу службу*
только уж вы мне еще отлейте таких пуль.
— Для чего же? '
—' Знаете, иногда, на всякий случай, для охоты; будьте благодетелем.
— Не нужно, Томаш; твое ружье, раз выстрелив этою пулею, станет всегда стрелять без звуку.
— Да я так, пожалуй, всю дичь перебью, да я...
, — Тише,- сын мой! Не пленяйся земными помыслами; скоро настанет великая минута, молись!..
Все трое стали на колени; иезуит вполголоса начал читать молитву... Тихо было в комнате; однообразные тоны молитвы глухо отражались под сводами; по временам, как свирепый гад, заключенный в тигле, злобно зашипит расплавленный металл или пугливо треснут уголья, и вспыхнет огонек, сверкнув синим пламенем по лицам молящихся.
Иезуит взял из темного угла и положил на стол железную форму для пули, вынул осторожно тигель и приказал Томашу молиться усерднее. Томаш, с детским страхом стоя иа коленях, скрестя на груди руки, опустил голову и читал молитвы; будто сквозь сон слышал, как расправленный металл с ропотом влился в форму, как вынутая пуля брякнула в чашу и звонко заходила по гладкому дну; машинально повторил за иезуитом страшные клятвы и опомнился тогда, как иезуит и ксендз приказали ему встать, положили ему на ладонь блестящую серебрянную пулю, испещренную латинскими словами, и запели протяжное .Те Deum laudamusL 55
Крепко сжал Томаш в руке пулю и бросился бежать домой; страшно шелестели шаги его по пустым, темным коридорам; горячая серебряная пуля жгла и шевелилась в руке; звучное Те Deum laudamus гремело за ним во мраке пустых сводов.
VI
Грустно было иа родине полковника Ивана Золотарен-ка. И пышно, и торжественно, да невесело возвратился нежинский полковник в свой родной Корсунь. Впереди полковника ехала почетная стража, за ним войсковые старшины, вокруг него веяли бунчуки и значки, толпились верные казаки и народ, а сам полковник не красовался на рьяном турецком коне, не сверкал перед народом полковничьей булавою... Он лежал мертв в черном гробе; вороные кони, печально опустив до земли головы, тихо везли его. Не криками радости встречал народ своего славного земляка, а слезами и стонами. Гроб поставили в деревянную церковь, состроенную покойником; народ разошелся по домам. Долго еще оставалась жена полковника, рыдая над его прахом... И она ушла...
День был грустный, мрачный, осенний; резкий, холодный ветер гнал по небу облака, шумел и стонал в роще, срывая и крутя в воздухе желтые листья; вода в речке то синела, как вороненая сталь, то чернела, как вспаханное поле, и брызгала пеною на берег; стая галок быстро носилась над рекою, вилась над рощею и с резким жалобным криком садилась отдыхать на куполы и кресты одинокой церкви, где лежал убитый полковник... Не один взор печально и робко посматривал на эти золотые кресты, блестевшие над темными вершинами дубов и тополей.
Настал вечер,'такой же холодный, бурный, ненастный. В церкви горели свечи перед местными образами и вокруг гроба. Народа было мало: полковница с детьми, несколько человек родственников и близких приятелей. Завтра были назначены великолепные похороны; народ отдыхал в ненастную погоду в ожидании завтрашнего зрелища.
Началась вечерня; печальный напев клира порою прерывался стонами и рыданиями жены покойного; но когда все утихло, внятно раздавались-в алтаре слова священника, читавшего молитвы; казалось, невидимые духи говорили эти святые, утешительные речи людям, убитым горестью, простертым во прахе перед таинственным лицом всемогущего...
На паперти стояли два казака, закутанные в широкие кобеняки 56, они тихо разговоривали, опершись на сабли.
— Да, — говорил седой казак, — мог ли я думать, нося на руках еще ребенком нашего полковника, что мне, старику, придется хоронить его!.. Я учил его и ездить верхом, и стрелять... Как теперь помню первую кукушку, которую мы с ним застрелили, то-то была радость!.. Бедный ребенок прыгал, как козленок, над кукушкою, разгорелся от радости, как наливное яблочко; не было тогда в целом округе девушки краше его, ей-богу, брат!.. Я тогда увидел, что он будет добрый казак... И правда, много мы с ним наделали бед неверным, да и много получили почестей!.. Город не город, бывало, крепость не крепость перед пол-
.ковником Золотаренком!..
А под Смоленском нас как на руках не носили; царь московский души не слышал в нашем полковнике, ему и обед не обед был без Ивана Никифоровича. И кубок ему прислал царь в девять гривенок, и соболей, и бархату... Знатный был человек, а пришлось умереть, господи прости, под поганым городом Старым Быховом!.. Да еще без бою, застрелили окаякные, ие в пример сказать, как тетерева!..
— Расскажи, Данило/ путем, как случилась такая оказия?
— Так, брат, просто, сам ие придумаю, как эта беда случилась!.. Мы, видишь,- «вступали в Старый'Быхов... Нам и ключи вынесли, и народ встретил нас с хлебом и-'солью, и монахи католицкие с крестами. Полковник ехал на гнедке во' всем параде, рядом с ним московский воевода; и поравнялись они с костелом; вдруг что-то щелкнуло, будто кто по воздуху арапником хлопнул или кто крепкий орех раскусил, а на колокольне взвился дымок. Мое ухо привыкло к выстрелам; я сейчас почуял, что это смертельный. Народ заволновался; гляжу: полковник шатается на седле, приложа правую руку к сердцу; я подбежал к нему, сиял с коня, а кровь так и бежит у него из груди между пальцев.
— Прощай, Данило, — сказал мне полковник, — пусть
меня похоронят в Корсуне, в-моей церкви; да скажи жене:.. — не договорил, отнял от груди правую руку, молча показал ею в толпу — отвернулся и умер!.. Я глянул туда: между народом стоит Францишек в монашеском платье м страшно смотрит на полковника... Я бросился за ним, закричал: «Лови!», а он исчез, будто провалился. Схватили двух, трех монахов, да все не того... А тут поднялась резня! Все кричали: «Измена!» Не приведи бог, как