Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 120)
Приятно следить взором птицу в подисбссьс и быть уверену, что от моего желания зависит сс жизнь, что я одним легким движением пальца могу остановить ее полет; или видеть скачущего зверя и знать, что он, несмотря на свою быстроту и силу, не уйдет от меня — ив секунду пуля, посланная моим искусством, догонит и остановит его. Тут поневоле рождается в человеке гордость от сознания своего превосходства, внутреннее самодовольствие, понятное одним охотникам, — причина, отчего это удовольствие часто переходит в страсть у людей, пе имеющих, достаточно воли управлять собою.'
И теперь еще в Малороссии и на Украйне удачный выстрел приводит народ в восхищение; но в XVII столетии, во время смут и раздоров, когда от одного выстрела часто зависели жизнь и благосостояние человека, хороший стрелок был лицо почтеннее, уважаемое всеми.
Не мудренно, что весь Старый Быхов уважал органиста Томаша; Томаш был удивительный стрелок. Только :г видели Томаша во время обедни, когда ои играл па органах; обедня кончилась — его и след простыл; ищи органиста или в лесу, или в болоте...
Бывало, весною, солнце сядет, совсем стемнеет, кажется, и мухи на носу не увидишь; Томаш стоит себе на опушке леса, паф да паф, и несет полную сумку сломок (вальдшнепов). Раз народ выходил из церкви, а над городом высоко летят журавли, народ, разумеется, стал смотреть на журавлей: кто считает, а кто так смотрит. Откуда ни возьмись Томаш уже с винтовкою и спрашивает: «А которого бить?»
— .Высоко, брат Томаш, высоко! — закричал народ.
— Мое дело знать, высоко или нет! — отвечал Томаш, подымая винтовку.
— Ну, так бей вожатого!
Томаш выстрелил — и вожатый упал на улицу.
У пана Врубельского собрались гости. Выпили по куб-« ку, по другому, выпили по стакану, по рюм ке/ по чашке, по бокалу, по вазе; по;башмаку панны Зоей* дочери Вру-бельского, и развеселились. * Давай'стрелять пулями воробьев. Кто промахнется — ругает ружье; кто убьет воробья— пьют за того здоровье! Не прошло часа, а уже никто не попадает в воробья.
— Что за черт? — говорят паны. — Видно, воробьи сегодня объелись чего-нибудь такого забористого, так и вертятся, нельзя прицелиться! А послать за Томашем; как-то он будет стрелять этих бешеных воробьев?
Пришел Томаш; что выстрел—лежит воробей! Мало этого: скажут паны: «Стреляй в голову» — и воробей падает без головы. «Стреляй по хвосту» — и воробей падает без хвоста!..
Едва ушел Томаш, так рассердились на него паны за удалую стрельбу; и после долго еще Врубельский отворачивался от Томаша и называл его грубияном.
Летом Томащ был у ксендза.
— Посмотри, Томаш, — говорил - ксендз, — какой гадкий народ: того и гляди весь дом спалят.
Томаш посмотрел в окно и видит: иа гумне работник, •молотивший рожь, сел на снопах, вырубил огня и закурил коротенькую трубку.
— Я его проучу, — сказал органист, выходя из комнаты.
Чрез минуту испуганный ксендз услышал в другой комнате выстрел, выбежал: стоит у растворенного окна Томаш, в руках у него дымится винтовка.
— Что ты делаешь? — спрашивает ксендз.
— Ничего, — ответил Томаш, — я проучил вашего работника: вышиб ему пулей из-под носа трубку.
Удивительный стрелок!.. И до завтра не пересказать об нем всех анекдотов. Одно звание органиста спасало его от производства в колдуны.
Ш
Целое лето осаждали Смоленск московско-казацкие войска 10, и, наконец, 10 сентября город сдался. Казаки делали чудеса храбрости, под предводительством наказного гетмана, нежинского полковника Золотаренка. Царь Алексей Михайлович осыпал его подарками, жаловал ласковым словом и приглашал к своему царскому столу; счастье улыбалось наказному гетману. Быстро он покорил Гомель, Чечерск, Пропойск, Новый Быхов, разбил у Шкло-ва князя Радзивилла и обложил войсками Старый Быхов.
Был вечер. Золотаренко в своей ставке принимал- пар-, ламент-ера, присланного из осажденного города. В казачьем лагере ярко сверкали веселые огни, на них кипела к ужину обычная каша, вокруг их сбирались казаки покурить трубки.
Шагах в пятидесяти от гетманской ставки сидели у огня три казака —один седой, как лунь, другой с черными усами, а у третьего были усы, сказать совестно, совсем желтые! Право, желтые! Говорят, так ему бог дал. Седая голова курит трубку и рассказывает сказку, а другие тоже курят трубки, да не говорят, а только слушают.
— Невкотором царстве, невкотором государстве...
— А где это? — спросили желтые усы.
— Что? — сказала седая голова.
— Невкоторое царство?
— Известно, там!
— Ага!
— Жили-были три брата, и все три Кондрата...
— И все разумные? — спросили желтые усы.
— Погоди, скажу.
— Не забегай вперед, — ворчал черноусый.
' — Нет, я так только. •
-- Все три Кондрата, два разумных, а третий — дурак.
— Я так и думал! — шептали желтые усы.
— Да не перебивай же! А то перестану, ей-богу, перестану, пускай тебе сорока доскажет.
, — Нет, нет, говори! Я ничего...
— И утекали они из Азова...
— Отчего? — спросили желтые усы.
— Верно, в плену были, — отвечал черноусый.
— Тьфу на вас! Вот дурни! — закричала седая голова.— Говори им сказку, а сами две говорят! Хуже баб, ей-богуѵ хуже; чтоб на мне верхом бочонок чертей ездил, если не хуже. Пусть вам говорит сказку пегая корова, а не добрый казак!
Седая голова расходилась не на шутку; не знаю, чем бы кончилось ее красноречие, если б другой предмет не обратил ее внимания: из ставки' гетмана вышел парламентер и в сопровождении нескольких казаков отправился по дороге к городу; один из свиты отстал от конвоя и присоединился к нашим приятелям.
— А говорите, хлопцы: слава богу! — сказал он, подходя к огню.
— Ну, слава богу, Никита! А что такое?
— Слава богу! — сказали вполголоса желтые и черные усы. -
— А вот что, — отвечал'Никита, — завтра будем в Старом Быхове.
— Приступ?
— Сам сдается! Не станем тратить пороху.
— Неправда! — сказала седая голова.
— Горсть земли съем, что неправда, — подхватили желтые усы.
— И то хорошо, хоть усы вычернишь, если ничего не докажешь, — отвечал Никита, — а что я сказал, то и будет.
Черноусый захохотал, расправляя свои усы.
— Вот видите что, — продолжал Никита, — я сейчас выпроводил из гетманской ставки ксендза; он приходил с повинною головою и обещал завтра на рассвете отворить городские ворота. Вот что! И мы завтра отпразднуем день святых Веры, Надежды и Любви в городе.
— Вот-то, я думаю, рад наш полковник! — сказали желтые усы...
— Странное дело, — отвечал Никита, — полковник будто испугался, что ему сдают город завтра; даже стал отнекиваться, а сам весь побледнел. Бог весть, чем бы это кончилось, да, спасибо, московский воевода, вот тот, что везде ездит при нашем полковнике, стал говорить и го, и другое, и третье, да все так разумно, словно дьячок из киевской грамотки читает, а полковник махнул рукой и сказал: «Я не враг царю, на то я крест целовал; завтра войдем в город — и только».
— Чудно! Чудно! — говорили казаки.
— Тут и толку не приберешь, — отвечал, пожимая плечами, Никита.
— А я так знаю, — сказал старый казак, покачивая седою головой. — Вот послушайте, хлопцы: вы люди молодые, переживете меня; может, вам и‘ пригодится такая оказия, да только не перебивать: это не сказка, а быль.
Казаки обещали слушать внимательно, теснее сдвинулись вокруг старика, и он вполголоса начал:
— Давно уже я живу при Золотареиках; полковник и вырос па моих руках; ну, слушайте ж! Вот назад тому лет больше десятка матушка нашего полковника сильно загрустила по муже, когда старика, помните, убили крымцы. Кашляла она да охала, сохла да сохла, и вот пришло время ей кончиться.
Приобщилась покойница святых тайн и позвала Ивана (Василия тогда дома не было). Как прощалась она с ним! Все плакали! Целовала его, благословила да все одно твердила: «Не забывай, сын мой, меньшой сестры; вы с братом добрые казаки, вам горя мало, а она одна у вас сестра, да еще дитя дитею; забудешь ее — тебя бог забудет; причинишь ей печаль — мои кости в гробу зашевелятся». Еще раз перекрестила сына и его жену и богу душу отдала. Похоронил полковник матушку, отправил по ней панихиды, делал обеды, как следует доброму христианину, а сестру Любку взял к себе; ей тогда было не то 13, не то 14 лет.
с Очень любили полковник и жена его свою сестру, тешились ею, радовались; а она такая добрая, такая веселенькая, знай гуляет себе, как вольная рыбочка красноперая, щебечет, как птичка господня! Ыа что я, стар человек, а, бывало, целый день весел, когда увижу нашу панночку Любку... все любили се от мала до велика!
Неподалеку от нас жил польский староста; забыл, как его звали, такой жирный, шея была толще головы; а