Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 119)
— Хороша твоя невеста? — сказала Маша, подходя к Петрушке.
Петрушка бросился целовать ее,
— Погоди, Петрушка, не целуй меня: станем молиться богу, чтоб он не разлучал нас и в будущей жизни...
Они упали на колени и тихо молились; в речном тростнике пела пеночка... Солнце величественно выходило на небо... Село начинало пробуждаться...
Помолясь, Петрушка подошел к Маше, обнял ее, и уста их слились долгим поцелуем;
•— Слышишь, — говорила Маша, — они придут сюда — и все пропало! Поспешим, моя радость: там нас не разлук чат. До свидания!..
Она стала на колени и распахнула рубашку на полной груди своей.
— Смотри же, мой милый, стреляй прямо в сердце, вот оно, вот бьется, стреляй (^юда, а как я умру, и сам за мною скорее: без тебя мне будет скучно и минуту... Ах, как весело умереть от твоей руки!..
Петрушка поднял ружье и прицелился.
— Что же ты ждешь? Я душою чую, что идут сюда'— и отдадут меня Фомке!..
Выстрел раздался — и Маша упала на траву. «Приходи ко мне скорее...» — были последние слова ее. Алая кровь теплым ключом била из ее раны; светлые глаза подернулись смертным туманом.
Петрушка торопливо начал заряжать ружье, а между тем в роще раздавались голоса: «Кто смеет стрелять! Лови, лови да и в суд, кто б ни был, моею рукою... барская земля!»— и Потапович с тремя десятниками бежал к Петрушке.
Вот они уже близко. Петрушка спешит прибить заряд, взводит курок, упирается дулом ружья в грудь и, перегнувшись вперед, спускает курок: щелк!., не выстрелило: Петрушка второпях забыл насыпать иа полку пороху.
Десятники схватили Петрушку.
— И умереть ке дадут! — п|ростонал Петрушка. — Прощай, Маша; я сдер-жу слово: скоро увидимся!
IX
Был осенний вечер. В гостиной Медведева по-старому на круглом столе кипел самовар и горели, две свечки в тяжелых подсвечниках; иа диване, у стола, Анна Андреез-на разливала чай, в кресле сидел Медведев, только не было Трезора, а перед хозяином сидел сосед с большим круглым лицом, да у двери, вместо Петрушки, стоял дюжий черномазый лакей.
— Прескверная погода! — говорил, сморкаясь, сосед. ~
Давно ли было тепло, и вдруг стало холодно! Кажется, и не пора бы: еще половина сентября!
_ Будто очень холодно? — спросила Анна Андреевна.
— Нет, оно не холодно, а дождик идет, такой, знаете, ехидный, так всего и измочит, кажется, и небольшой, а пронзительный.
— Так вы так бы и говорили, — перебил Макар Петрович.
— Нельзя же иначе выразиться, когда хочется с дороги пуншу!
— Ну, от-то! Ох, Евграф Пантелеймонович, все еще не спроста говорите, все смекай его, да смекай, куда что сказано! Откуда же вас бог несет?
— Из нашего уездного города.
— Что там новенького?
— Новенького? Гм! Особенного ничего. Разве что, ваш Петрушка вчера,умер.
— Царство ему небесное! — в один голос сказали, перекрестясь, и Медведев и его супруга.
т- Да, умер и, знаете, очень странно; со дня вступления в тюрьму он все худел, таял, как свечка; послали и доктора — не признается: «Я, — говорит, — совершенно здо
ров», — а все чахнет, все день от дня хуже, да вчера и умер!.. Что ж бы вы думали? Весь хлеб, что ему давали, нашли у пего под постелью; ничего не ел и умер с голода!:. Впрочем, тут вы много виноваты: зачем было давать ему читать книги?!! Сам бы не выдумал такой штуки! Прочитал где-нибудь —/ и баста!..
Медведев молча встал и начал скорыми шагами ходить по комнате.
— А вы зачем ездили в город? — спросила Анна Андреевна.
— Избирать судью на место умершего в прошлом месяце нашего почтеннейшего Цвиринковского.
— Й выбрали?
— Общим голосом Юлиана Астафьевича.
Кругом поле широкеє рястом зацвіло,
Не ряст, військо гетьманськеє у пОхід
пішло.
Під иим земля дрижить,
Курява стовпом стоїть,
Хмари вслід ідуть1.
В 1654 году борьба за веру в Малороссии 2 окончилась счастливо присоединением ее к России. Народ начал отдыхать, а дела Польши становились хуже и хуже. Король Казимир удалился в Силезию3 и золотом покупал дружбу крымцев; друзья медлили защитою, торговались...' Между тем король шведский Карл X разбивал поляков4. Царь Алексей Михайлович5 сам явился под Смоленском, куда по воле гетмана Богдана Хмельницкого назначен был наказным гетманом 6 нежинский полковник Иван Золотарей-ко 7 с казачьими полками Нежинским и Черниговским.
Случалось ли вам видеть, как выступают полки с квартир в наше время? Очень просто, без шума, без всякого эффекта, кроме двух, трех трагикомических сцен в обозе. Приезжайте вечером в город, из которого утром выступил полк, вы и не догадаетесь, что жители лишились сегодня своих* гостей, все такие веселые лица, особливо у мужчин* Разве где-нибудь в уголке заветной спальни уездная барышня, отговорясь от ужина головною болыо, грустно раскрыла том сочинений Марлииского 8 и смотрит, долго смот« рит все на одну страницу, на которой самые кипучие, ие-человечьи выражения страсти подчеркнуты знакомою, рукою, и обличительные слезы падают на книгу, а книга из рук...
Но скрипнула дверь — Марлинский под подушкой, слезы обтерты', и барышня, нежно улыбаясь, говорит маменьке: «Теперь мне гораздо лучше, не беспокойтесь, маменька, к завтраму все пройдет, и я буду танцевать на бале у Пен-тюхова».
Не так выступали в старину казачьи полки на моей родине. Целый город провожал своп полк: матери — детей, сестры — братьев, жены—мужей. .Каждый казак, выходя в поход, разлучался с семейством; поход имел для города великий интерес.
Весною, рано утром начали собираться казаки на большую нежинскую площадь перед собором; одни ехали верхом, другие шли, ведя в поводу лошадей; и с ними, и за ними брели женщины, дети, старики. Площадь кипела народом; шум, говор, лошадиное ржание и брязг оружия не умолкали. Невысоко успело подняться солнце, как приехал полковник Золотаренко.
Из собора вышли священники в полном облачеиии, вынесли бунчуки, хоругви, знамена; все утихло, войско преклонило колени, священники под стройное пение молебна окропили знамена и воинов святою водою. Золотаренко приложился к кресту, взял благословение, поклонился собору и всему народу на четыре стороны, ловко вскочил на коня. Раздалась команда, и при звуке труб тихо, плавно развилось полковое знамя и заструилось на утреннем ветре.
— Прощайте, хлопцы, — говорил народ, — кому-то из вас даст бог увидеть это знамя здесь перед собором!
Стройно двинулись полки из города. Тысячи рук благословляли их, тысячи глаз долго смотрели им вслед, пока не улеглась пыль, поднятая ими по дороге.
— Поехали! — говорил старый казак седому своему приятелю, сидевшему у заставы.
— Поехали, — отвечал приятель, нюхая табак.
— Даст бог, и приедут.
— И приедут, если приедут...
— А что?
— Еще бы что!! *
— Я ничего не знаю.
— Чуть полковник на коня, а конь так и упал на колени!..
— Худо, брат! Это не к добру.
— Худо! Вот так было и с Наливайком, как он выезжал на проклятую Солоницу.
II
Есть на белом свете книга под заглавием «Ночи» — не помню какие, а кажется, «Сельские ночи» 9 — где автор свирепо восстает против охоты и со слезами доказывает, что бедная птица, застреленная вами, жила, чувствовала и чв о цвете лет своих погиб ла от вашего выстрела.
Очень согласен, что каждый убитый мною бекас имел отца, мать, тетушек, бабушек, кузин — словом, огромную ]-одню и связи, даже, может быть, имел детей, подающих большие надежды; но нимало не сомневаюсь, что котлеты, которые кушал автор «Ночей», были изготовлены из' теленка, имевшего также нежно любимых им родственников; что перед ним открывалась необозримая перспектива сено-ядения и созерцательных прогулок по лугам и что, может быть, в то самое время, когда автор кушал , котлеты, мать означенного теленка тяжело вздыхала о своем дети* ще, проливая горькие слезы над кустом клевера. Нет, я держу решительную оппозицию против «Сельских ночей» и готов спорить с кем угодно, что охота, и именно охота с ружьем, есть одно из лучших удовольствий деревенской жизни.