Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 118)
— Послушай, завтра же, если хочешь, я скажу своему барину; нас перевенчают — и будем жить счастливо.
— Делай как знаешь, мой голубь сизый.
Тут музыка перестала играть; в сенях раздался звонкий поцелуй. Маша выбежала из сеней в сад, а Петрушка тихо вошел в переднюю'.
Дня через два Петрушка сказал Маше, что Макар Петрович не соглашается теперь его сватать: скажут, дескать, что нарочно женил Чурбинского, чтоб чрез него отнять у Ф'ернамбуковых ученую девочку. «А ты, — говорит, — молод, и она молода, потерпите до осени — это менее года;
тогда я сам буду сватом; если не согласятся господа ее выдать, я им заплачу, что они захотят. ~
— Как не согласятся! — отвечала Маша. — Ведь ты сам говорил, что у Чурбинского ни кола ни двора, а твой барин женил его на такой богатой невесте; да и на что я им? Нет, не станут противиться, будем ждать да молиться богу.
— Будем, — отвечал Петрушка. — А не скоро придет эта осень!.. Зима, весна, лето... а там уже осень!
Я очень люблю начало осени, особливо на Украйне: томительный жар лета "сменяется прохладою; природа наградила труды людей своими дарами: везде довольство, везде веселые лица. Едешь полем: и направо, и налево от дороги длинным строем вытягиваются копны хлеба; в стороне где-нибудь краснеет запоздалая нива гречихи; тяжелые черные грозди ее, как виноград, клонятся к земле на ветвистых пурпурных стеблях... Вечереет. Крикливые стада журавлей пируют на полях, вереницы уток шумят над головою... Перед вами вьется в чистом воздухе легкий дымок. Вы подъезжаете к куреню баштанника (так у нас называют стариков, которые смотрят над бахчею), старичок разложил огонь перед своим шалашом и варит к ужину кашу. Пламя с треском обхватывает ветви степного ракитника, голубоватый дым тонкою струйкою вьется кверху и исчезает в воздухе; против старика сидит его внук — ребенок лет десяти: он разбил арбуз, чуть не в себя ростом, рвет руками его сочное, алое, сахаристое мясо, ест и хохочет от удовольствия; за шалашом лежит косматая серая собака и весьма пристально рассматривает летающего вечернего жука; далее кучи арбузов и дынь... И эта тихая картина облита ярким золотом заходящего солнца. По дороге вы обгоняете возы, нагруженные тяжелыми снопами; в деревне из-за хат выглядывают золотые стоги, как залог благоденствия многих людей; в садах целые семейства собирают яблоки, груши и бергамоты; на вас веет благоухание душистых плодов; вы слышите в саду хохот и песни девушек...
Хороша, богата природа! Невольно снимешь шапку и от души перекрестишься! Стоит ли человек прекрасных даров божьих?
Кроме того, осень — время свадеб; поселяне, кончив уборку хлеба, хотят отдохнуть, повеселиться. А где же
лучше попировать, как не на' свадьбе?, Старосты, перевязанные чрез плечо поясами, начинают ходить по улицам. Не одна пара черных девичьих глаз высматривает их, жданных гостей; не одна роскошная, полная грудь дрожит от страха и сомнения: л ю бой или нелюб шлет к ней сватов?..
Август приближался к концу. В селении Медведева из улицы в улицу ходили толпы свадебных гостей, с музыкою, с песнями, с красными знаменами... 13
Петрушка загрустил... От рокового дня охоты на озерах Чурбинского он раза два видел Машу в церкви; но Маша так печально говорила ему: «Чует мое сердце, что не бывать нам счастливыми; наш барин готов съесть вашего барина; не отдаст он меня за тебя!» Петрушка утешал ее как мог, но в душе и сам чего-то боялся напомнить барину об его обещании, грустил, скучал — и слег в постель.
■ Медведев, узнав о причине болезни Петрушки, написал к Чурбинскому письмо, предлагая за Машу тысячу рублей или более, если Юлиан Астафьевич будет согласен, и в ответ получил на лоскутке бумаги четыре слова: «Н и ч е-го не хочу; н-е бывать этому».
Оправился от болезни Петрушка или нет — бог его знает... только он встал с постели, взял ружье и пошел на охоту; подошел к реке и побрел тихими: шагами берегом прямо к деревне Чурбинского.
Утреннее солнце светило ярко, стада дичи, подымаясь с реки, кружили над головою Петрушки — он ничего не видел, ничего не слышал. Вот и деревня Чурбинского, вот и роща над рекою; по реке плавает большое стадо свойских уток; на берегу, под кустом, сидит босоногая девка в лохмотьях. Петрушка смотрит и не видит — идет далее.
— Петруша! — закричал кто-то позади его; бедняк вдруг очнулся, будто тяжелый сон слетел с глаз его. «Кажется, голос Маши», — подумал он и начал осматриваться. Девка в лохмотьях стояла перед ним — это была Маша. -
Ружье выпало из рук Петрушки.
— Ты ли это? — прошептал он.
— Я, мой милый, ненаглядный, — отвечала Маша, об
нимая его, — а ты и не узнал меня... Неужели платье так переменило меня?.. А я все та же, так же люблю тебя; чем они злее, тем больше я люблю тебя. Пусть они..', бог с ними. . '............
Ты был болен, мой голубчик; я все слышала, а меня и болезнь не берет... — Рыдания заглушили голос Маши.
— Успокойся, моя рыбка.,. Сядем вместе, да расскажи
Маша покачала головою.
— Садись вот здесь,— продолжал Петрушка, — здесь будет покойнее. Господи! Ты босая!.. Теперь холодна осенняя роса, холоден мокрый речной песок... возьми мою шапку, положи в нее свои ножки, пусть согреются.
• — И вспомнить страшно, как рассердился барин, полу-
ча письмо от твоего барина. «Это, говорит насмешка; меня обидели и еще сватают мою девушку за урода, который публично желал мне подавиться куликом»; кричал, кричал, ругался, а после и говорит: «Да у меня для Маши есть жених получше этого сорванца, я се сделаю счастливою. Позвать ко мне Машу!» Я пришла пи живая пи мертвая. «Послушай, Маша, — сказал барин, — я давно хочу наградить тебя за службу и составить тебе партию. Потапович, наш приказчик, очень желает на тебе жениться; я, с своей стороны, согласен... Что же ты молчишь?» — «Помилуйте, барин,— сказала я, — у приказчика дети от первой жены старее меня; мне Потапович годен в отцы, а не в мужья». — «Дура!... А богатство его разве ничего не значит?»—«Богатство пусть останется при нем, мне ничего не нужно!..» — «Ого-го, сударыня, так вам прикажете выписать жениха из губернского города?..» — «Будьте милостивы, — сказала я и бросилась ему в ноги, — не разлучайте меня с Петрушкою, или за ним, или ни за кем не буду замужем...» Как он толкнет меня ногою прямо в лицо! Как закричйт... Я и света не взвидела... «Так и ты заодно с моими врагами! Они и тебя, знать, подкупили на мою обиду. Вот я тебе сам отыщу жениха, а до времени... Гей! По-їапович! Сейчас с ней долой панское платье да в черную работу». Обрадовался Потапович этому приказанию. «Помните, Марья Ивановна, — сказал он мне, — вы говорили, что я не умею обходиться с девушками — вот увидим. Пока отправляйтесь варить для работников галушки, да поворачивайтесь проворнее! Я человек сердитый, знаете, от старости: берегитесь, отеческое наказание у меня в руках»— и он, улыбаясь, посмотрел,на свою длинную палку. Трои сутки варила я галушки, носила воду тяжелыми ведрами, мыла чугунную посуду... От непривычки работа валилась из рук моих. Сердитый Потапович за всякую безделицу без милосердия меня наказывал... Вчера я нечаянно опрокинула огромный горшок кипятку и — вот видишь — совсем обварила себе левую руку... Меня все-таки наказали и до выздоровления заставили пасти господских уток...
— Бедная моя Маша! — шептал Петрушка, целуя ее больную руку.
— Еще не все. Сегодня... когда я гнала сюда уток, повстречался мне Потапович и говорит: «Я стар, Марья Ивановна, и глуп, и непригож, и не гожусь вам в мужья, а все-таки люблю вас, отыскал вам жениха, и барин приказал завтра вечером перевенчать вас/.. Знаете Фомку-дурачка, что пасет господских свиней; правда, он не пересчитает на руках пальцев, зато человек молодой; готовьтесь к венцу»,
— Да он пугал тебя, — сказал Петрушка.
— Ох, нет! Еще вчера барин приказал выстричь и вымыть Фомку и дать ему новую рубашку... Весь двор удивился, за что такая милость к этому дураку... А теперь я знаю... я не переживу своего неечастия!..
— Нет, Маша! Нет, быть не может, чтобы эти ясные очи, черные косы, белая грудь, это сердце, такое доброе, которое так меня любит... чтоб все это досталось неумытому дураку... Он — это животное — станет ласкать тебя, станет целовать тебя... Нет, Маша, этого быть не может!..
— А будет!.. — едва слышно сказала Маша.
Молчание.
— Послушай, — говорила Маша, — ты любишь меня, и я люблю тебя более всего на свете; нам еще можно спастись, нас никто не разлучит... послушай меня...
И, притянув к себе на грудь Петрушку, она что-то стала шептать ему.
Петрушка пришел домой веселее, спокойнее; необыкновенная радость блистала в глазах его.
— Тебе лучше, Петрушка? — спросил Медведев.
— Лучше, барин, я совсем здоров.
На другой день рано поутру, чуть стало солнышко показываться из-за леса, Петрушка, с охотничьего сумкой за плечами, с ружьем в руках, был уже в роще Чурбинского на берегу реки; немного погодя пришла Маіпа. На ней была белая, шитая шелком рубаха, завязанная красною лентою; косы лежали на голове черным венком и между ними блистали осенние белые астры...