Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 117)
Петрушка выходил из болота, и вдруг из-под его ног выпорхнул кулик и с жалобным криком понесся в степь; Петрушка выстрелил — и бедная птица, закружась в воздухе, упала перед приказчиком.
— Не дурачиться! — закричал Медведев и подошел к толпе мужиков. В это время приказчик поднял застреленного кулика и, рассматривая его, ворчал: «Экое страдание!..»
— Делать нечего, ребята, скажите вашему пану, что так делать нехорошо; он жалеет для меня перелетной птицы, а я не пожалел ему дать к венцу и свое платье и... может слыхали!
— Мы сами небезызвестны об этом, — заговорили мужики; но Потапович погрозил пальцем — и все притихло.
— Прощайте, ребята. Вот вам рубль серебра: выпейте по чарке водки; теперь жарко.
— А ваш куличок? — сказал приказчик, подавая Петрушке застреленную птицу.
— Отвезите его, дядюшка, своему барину, пусть он им подавится.
Охотники уехали, мужики ушли, скворцы улетели, и возле озера опять только осталась стреноженная пегая кобыла...
VI
Месяца за два до женитьбы Чурбинского Медведев с женою были в гостях у Фернамбуковых. В гостиной старуха Фернамбук рассказывала о вчерашнем висте, как она с управителем сделала шлем, а играли четверо: она, ее дочь, управитель и ее сосед, отставной юнкер; как у нее на руках был валет и т. п. Бог с нею, она всегда рассказывает скучные вещи, Молодая Фернамбук показала Анне Андреевне баночку духов с надписью: Extrait triple ala violette 50, привезенную будто бы из Парижа, нюхала пробку и, подымая глаза к н.ебу, восторженно шептала: «Ах, какое благовоние! Ах, как, должно быть, хорошо в Париже!» Медведев делал по временам странные ужимки, пересиливая зевоту, и посматривал на жену, как бы спрашивая: не пора ли домой?
В передней было веселее. Петрушка, сидя на длинной зеленой скамейке, толковал Фильке, лакею в тиковой куртке, как цветут орехи и отчего на орехах бывает цвет двух родов.
— Э, Петрушка, надуваешь! — протяжно говорил Филька, нюхая табак из тавлинки.
— Придет весна — посмотри сам.
— Разве посмотрю, а так не поверю, и ты не верь книгам: там, я думаю, все написано такое!.. — Филька махнул рукою.
— Им нельзя иначе цвесть.
— Так, конечно, орехи, небось, у тебя спрашивают?
— Не спрашивают; а это оттого...
— Хе-хе-хе! Ну, отчего?
— Оттого... Послушай, Филька, что это за барышня перешла через комнату?
— Вот тебе и грамотный! Знает, отчего орехи цветут надвое, коли-то еще цветут, а нашего брата называет барышнею! Это, брат, Машка, горничная нашей барышни.
— Полно, Филька, кто она?
— Я не грамотей, надувать не умею, сказал раз — и правда. Не диво, что ты ее первый раз видишь: она шесть лет училась около моря в Аддестах у мамзели убирать головы І0, знаешь, разными цацками; вот как наша барышня на поре замуж, так и выписали Машку для уборов: вот уже другая неделя, как она приехала, да какая, брат, бойкая, и книги читает по-твоему, и день в день ситцевое платье носит, а на нашего брата и смотреть не хочет: ка что приказчик Потапович — человек и почетный, и грамотный, третьего дня подошел к ней и начал заигрывать — она хвать его по рукам. «У вас, — говорит, — седина в голове, а не умеете обращаться с девушками», — засмеялась ему под нос и убежала. «Тю-тю,— сказал Потапович,— для нее судовой паныч растет! Бросьте ее, хлопцы, вишь какая бучная!..» А мы так и покатились по земле от смеха. Вот что, ей-богу!.. Этакая! А сама не больше, как дочь нашего коновала Ивана. О чем ты задумался?
— Ничего, так; а какая хорошенькая эта Маша!
— Да, нечистой ее не взял; сухопара немного.
Маша была очень хороша: ей было 17 лет. Высокий*
стройный рост давал ей какую-то особенную величавость^ ее черные волосы были украшены алою махровою маковкою; смугловатое лицо Маши, оттененное легким румянцем, — признак чистой украинской крови — длинные, пушистые ресницы, большие голубые глаза, легкая походка* даже самый покрой платья, отличный от здешнего, — все очаровывало Петрушку... При первом взгляде на Машу он затрепетал от удовольствия; какое-то тревожное и вместе приятное чувство запало в грудь его.
Люди много толкуют о сочувствии душ; я мало верю людям, но в этом случае вполовину соглашаюсь.
Когда Петрушка и Филька разговаривали, дюжая дворовая девка внесла в переднюю коробку яблок. Минуты через две вышла Маша, подошла к коробке и, не смотря ни на кого, сказала:
— Снеси, Дунька, эти яблоки в девичью, барыня приказала сосчитать их.
— А позвольте узнать, какие это яблоки, кислые или сладкие? — спросил Петрушка, подойдя к коробке, да и покраснел, сам не зная чего.
— Не знаю, — отвечала Маша, посмотрела на Петрушку и сама покраснела еще более Петрушки, взяла из коробки яблоко и начала вертеть его в руках.
— Его можно попробовать, — сказал Петрушка, — вот прекрасный ножик.
Петрушка вынул из кармана складной охотничий нож своего барина и подал его Маше.
Маша разрезала яблоко и отдала половину его вместе с ножом Петрушке.
— А какой это удивительный нож! — заметил Петрушка. — Это у нас, в России, в Туле, такие великие мастера.
— Да, — отвечала Маша.
— Вот видите, точно немецкий складной, и как умно все придумано: один большой нож — видите? один маленький, вот пробочник, огниво, гвоздь — чистить трубку, и уховертка. — Говоря это, Петрушка раскрывал нож и показывал каждую штуку особенно.
— Спрячь-ка, приятель, свой нож, — сказал Филька, — а вы с яблоками проваливайте: застанет старая барыня, что вы едите фрукты, надает вам тумаков, и мне, как свидетелю, достанется. Слышь? Идут!
Девушки ушли в боковую дверь; в переднюю вошел Медведев и приказал подавать лошадей.
• Так началось знакомство Петрушки с Машей, а если хотите — и любовь их.
С тех пор всякий раз, когда приезжал Медведев к Фериаімбуковым, Маша всегда находила какой-нибудь предлог придти в переднюю. Петрушка, с своей стороны, всегда имел что-нибудь любопытное передать Маше; мало-помалу они до того ознакомились, что Петрушка начал привозить Маше из господской библиотеки романы: «П р и-рода и любовь» 11 Лафонтена, «Алексис, или До-м и к в лесу» 12. Дюкре-Дюмениля и другие подобные.
VII
- Заметили ли вы, господа, что, пируя на Свадьбе, холостые люди и девушки бывают как-то особенно настроены? Они откровеннее, мечтательнее, решительнее, разговорчивее, доверчивее...' Право! Музыка ли располагает к этому человеческие сердца, или веселые, счастливые лица новобрачных, или яркое освещение — не знаю, но уверяю вас, что мое замечание справедливо.
На свадьбе Чурбинского пир приходил к концу. Музыка играла мазурку. Юлиан Астафьич танцевал в первой паре с: своею супругою, далее Макар Петрович с Еленою Павловною, еще Василий Александрович с Александрою Ивановною и еще много, много пар. Можете представить, к«ак было весело! ; - ,
Лакеи и горничные приехавших господ столпились у дсерей залы и с изумлением смотрели, как уездный учитель математики, приглашенный на свадьбу ради великого искусства и знания танцевального дела, изогнув данную ему богом обыкновенную человеческую фигуру в иноземную букву S, отчаянно носился по зале из угла в угол; правою рукою поддерживал он за кончики пальцев огромную даму, а в левой держал за уголок белый носовой платок, который, как флюгер, шумел, кружился, плясал в воздухе и летел за своим господином, точно хвост за кометою. Зрелище диковинное и не для одних лакеев.
. Маши не было в толпе любопытных зрителей. Петрушка и прежде видел эти танцы, потому он и не тискался вперед, закинул за спину руки и стал почти у самой двери, ведущей в-сени. Вдруг ему послышалось, будто за ним отворяется дверь; он взглянул — нет никого; чрез минуту кто-то дернул его сзади за сюртук; оглянулся — опять никого; немного погодя чья-то нежная ручка робко пожала его руку: в секунду Петрушка был за дверью, в больших темных сенях — ему навстречу какая-то женщина бросилась на него и обвила жаркими руками.
— Это ты, Маша?
— Я, Петрушка!
— Я не верю сам себе — это ты, моя ненаглядная! Что с тобою? Ты плачешь?
— Грустно мне, Петруша: они пляшут, веселятся, а мне грустно, грустно... так и хочется заплакать... да все хочется говорить с тобою: кажется, все и отляжет от сердца от твоих речей. Как я люблю тебя, Петрушка! Смейся надо мною, а я давно хотела тебе сказать это...
Петруша отвечал длинным поцелуем.
— Ах, Петруша, как ты хорош! Я сегодня все на тебя смотрела, пока начали надо мною смеяться. Дунька такая злая! «Посмотрите, — говорит, — Маша Ивановна и на панов не смотрит, как в танцах прохлаждаются, да все на Петрушку, и глаз с него не спустит». А я себе думаю: «Петрушка стоит того», и нарочно хотела на тебя глядеть, да так стало совестно; ушла в девичью и оттуда в щелку все на тебя смотрела — ты лучше всех!
— Я давно люблю тебя, да сказать боялся: ты такая быстрая, кажется, сразу на смех и подымешь.
— Грех тебе говорить это, Петрушка! Не бойся меня, что я быстрая. Сова тиха, да птиц душит, а ласточка целый день летает да щебечет, только хвалит бога, зла никому не делает. Скажи мне еще раз, что ты меня любишь — мне так весело слушать... от радости, кажется, не доживу до утра.
— Люблю, люблю, моя радость!.. А я все не верил, что ты меня любишь, хоть Филька и божился... Вздумаю было тебе сказать так что-нибудь стороною, да вспомню, как ты насмеялась над приказчиком — и язык онемеет.