Пётр Фарфудинов – Женский Роман «Объектив желания» (страница 5)

– Твой проект? – язвительно рассмеялась Кира, вырывая руку. – Ты здесь проездом, столичная шлюха! А я здесь все! И я знаю о нем такое, что твой фестиваль покажется ему детским утренником! Он будет ползать на коленях!

И тогда, не сдержавшись, Виктория ударила ее. Не пощечина, а резкий, открытой ладонью удар по плечу, от которого Кира отшатнулась.

– Не смей так говорить! И не смей совать свой нос в его дела и в дела Светланы!

– Ах, так ты еще и за свою кисейную подружку вступилась? – Кира вытерла уголок рта. Ее глаза горели чистой ненавистью. – Как трогательно. Значит, она тебе дорога? Отлично. Тогда ей и достанется первой.

Кира повернулась, чтобы уйти, и ее взгляд упал на темную нишу за колонной. На туфлю Светланы, выглядывающую из-под плюща. Ее лицо расплылось в победной улыбке.

– О, – протянула она громко. – Кажется, у нас есть публика. Выходите, дорогие. Представление окончено.

Марк и Светлана вышли из укрытия. Виктория ахнула, увидев их вместе. На лицах всех четверых было написано шоковое понимание того, что все карты открыты.

Тишину зимнего сада нарушил только шум бала из-за дверей. Кира оправилась первой.

– Идеально, – сказала она, сияя. – Теперь у меня есть все: фотографии, свидетель драки, и сами любовники, застигнутые в укромном уголке. Завтра утром, Марк, ты подпишешь со мной контракт. Все условия. И ты, Виктория, включишь меня в оргкомитет фестиваля с решающим голосом. Иначе… Завтра же в газете выйдет материал. «Драка двух дам из-за фотохудожника Волкова. И при чем тут школьный педагог?» А через день приедут журналисты из столицы с историей про плагиат. Артём будет только рад помочь.

Она повернулась и гордо вышла, оставив троих в ошеломленной тишине.

Виктория первая пришла в себя. Она подошла к Светлане.

– Ты все знала? Обо всем этом? – ее голос дрожал.

– Не все, – прошептала Светлана. – Но теперь знаю.

– Мы должны что-то делать, – сказал Марк, и в его голосе звучала сталь. – Виктория, ты знаешь Артёма. Что он хочет на самом деле?

– Разрушить тебя, – холодно ответила Виктория. – А заодно и мой фестиваль, если я буду на твоей стороне. У меня есть предложение. Но вам оно не понравится.

Она посмотрела на них обоих.

– Вам нужно исчезнуть. На время. Пока я не разберусь с Кирой и не выясню, какой именно компромат приготовил Артём. У меня есть дом на дальнем озере. Никто о нем не знает. Уезжайте туда. Завтра же. И не выходите на связь ни с кем, кроме меня. Дайте мне две недели.

Марк и Светлана переглянулись. Это был безумный план. Но других вариантов не было. Бегство. Единственный способ сохранить то, что едва успело начаться.

– Хорошо, – тихо сказала Светлана.

– Едем, – кивнул Марк.

Виктория сунула Светлане в руку ключ и нацарапала на клочке бумаги адрес.

– А теперь идите разными путями. И будьте осторожны.

Эпилог первой книги: Дорога к озеру

На рассвете, когда город еще спал, две машины выехали из него в разных направлениях, чтобы встретиться на заброшенной лесной дороге в тридцати километрах от цели. Марк пересел к Светлане. Они ехали молча, его рука лежала на ее колене.

Он смотрел на дорогу, убегающую в туман.

– Я не хотел втягивать тебя в это, – сказал он наконец.

– Я уже в этом, – она положила свою руку поверх его. – И я не жалею. Мы справимся.

Он посмотрел на нее, и в его глазах была усталость, но и решимость.

– На озере… мы сможем побыть просто собой. Без теней прошлого и угроз будущего. Хотя бы немного.

– Этого достаточно, – улыбнулась Светлана. – Для начала.

Они свернули на узкую дорогу, ведущую вглубь леса, к озеру, к двухнедельному заточению, которое станет для них одновременно и раем, и испытанием. Город остался позади, полный врагов, интриг и нераскрытых тайн. Впереди была неизвестность друг для друга.

У озера

Первые сутки на озере прошли в молчаливой настройке. Марк, привыкший к действию, был как раненый зверь – хмурый, обходил дом, проверял ставни, рубил дрова с почти яростной энергией. Светлана пыталась навести быт: протопила печь, нашла в погребе запасы консервов, сварила на керосинке суп. Они говорили только о необходимом: «Дрова там», «Вода из колодца», «Суп готов».

Вечером, при свете лампы, они сидели за грубым столом. Тишина давила, и в ней слышалось каждое потрескивание поленьев в печи.

– Боюсь, – вдруг тихо сказала Светлана, не глядя на него.

Он поднял глаза от тарелки.

– Чего?

– Всего. Что будет, когда мы вернемся. Что уже делают с нашими именами. Что думает Алина. Что… – она замолчала.

– Что мы тут делаем вдвоем в этой глуши? – закончил он за нее.

Она кивнула. Он отодвинул тарелку и протянул через стол руку. Она медленно положила свою ладонь в его.

– Правила тут одни, – сказал он, глядя на их соединенные руки. – Никаких масок. Никаких «как положено». Только правда. Даже если она неудобная. Даже если страшная. Ты согласна?

В его глазах не было страсти из зимнего сада. Была серьезность. И усталость.

– Согласна, – выдохнула она.

Правда начала выходить на поверхность на второй день, как грязь со дна озера, взбаламученного веслом.

Они нашли старый альбом с фотографиями Виктории и, ее семьи. Листая его, Светлана наткнулась на снимок: молодой Марк, лет двадцати, на каком-то студенческом вернисаже. Он стоял рядом с Викторией, и они смеялись.

– Вы были знакомы? – удивилась Светлана.

Марк вздохнул.

– Да. Кратко. Очень давно. Она тогда была студенткой-искусствоведом, писала обо мне первую статью. У нас был… мимолетный роман. Неделя. Ничего серьезного.

Светлана почувствовала укол. Еще одна тень из прошлого. Еще одна женщина, которая знала его до нее.

– Почему она ничего не сказала?

– Потому что это не имело значения. Для нее это был лишь эпизод. Как и для меня, – он посмотрел на нее. – Это тебя задевает?

– Да, – честно призналась она. – Потому что теперь я не знаю, кому из вас верить. Она ведет свою игру, Марк. И я не уверена, на чьей она стороне.

Он подошел, взял ее за подбородок.

– Верь мне. Сейчас. Здесь. Это все, что у нас есть.

Но трещина недоверия к Виктории была заложена.

На третий день пошел холодный осенний дождь. Они заперлись в доме. Марк нашел бутылку старого коньяка в баре. Они пили из граненых стаканов, сидя на полу у печки, завернувшись в один плед. Коньяк и жар огня растопили лед.

Он рассказывал о своей Яне. Не о трагедии, а о ней самой. О ее одержимости старыми техниками проявки, о ее смехе, о том, как она боялась темноты. Говорил, и по его лицу текли слезы, которых он, наверное, не позволял себе много лет. Светлана слушала, держа его руку, и плакала вместе с ним. Не от ревности, а от сострадания к той девушке и к этому мужчине, который столько лет нес этот груз.

А потом, когда дождь забарабанил по крыше с новой силой, он обернулся к ней. Его глаза были влажными, но ясными.

– Спасибо, – прошептал он. – За то, что не испугалась.

– Я испугалась, – призналась она. – Но не его. А того, что ты закроешься обратно. В свою скорлупу.

Он не ответил. Он поцеловал ее. Медленно, глубоко, с благодарностью и зарождающейся новой силой. Этот поцелуй был не побегом от реальности, а погружением в нее. Они скидывали с себя одежду не в порыве страсти, а как ненужные, мокрые покровы. Он изучал ее тело при свете огня, как будто впервые. Каждый шрам, каждую родинку, каждую изгиб. Его губы и руки были нежными и терпеливыми. Он спрашивал шепотом: «Здесь? А так?» Он хотел не взять, а отдать. Залечить ею свои раны и исцелить ее неуверенность.

И она отвечала ему полной отдачей. Ее стыдливость растворилась в полумраке комнаты, в звуке дождя и в его безраздельном внимании. Она сама вела его руки, сама диктовала ритм, нашептывала, чего хочет. Их близость в ту ночь была не бурным штормом, а глубоким, медленным течением реки, уносящей прочь все страхи. Они засыпали, сплетенные в один клубок на матрасе перед угасающей печью, и во сне она чувствовала, как его сердце бьется в унисон с ее собственным.

Дни потекли иначе. Они придумывали себе занятия. Марк, лишенный камеры, «фотографировал» ее словами. Утром, за завтраком, он мог сказать: «Стоп. Не двигайся. Сейчас на тебя падает свет из окна, он золотит ресницы и кончик носа. Ты выглядишь как портрет голландского мастера. Только живее».

Он учил ее «видеть» свет. Показывал, как тень от сосны в полдень ложится на крыльцо идеальной полосой. Как туман над озером на рассвете делит мир на слои, как в акварели. Она, в свою очередь, читала ему вслух старые книги, найденные на полках – Чехова, Бунина. И в этих текстах о любви и тоске они находили отзвуки своих чувств.

Однажды, купаясь в ледяной воде озера (он смеялся, называя это «славянским спа»), он вынес ее из воды на берет, не выпуская, понес в дом. Она визжала от холода и смеялась, прижимаясь к его горячей коже. А потом был долгий процесс «отогрева» у печки, который плавно перетек в другую, уже знакомую, но оттого не менее сладкую нежность.