Пётр Фарфудинов – Женский Роман «Объектив желания» (страница 2)

Светлана почувствовала укол неприязни. Не к Кире, а к этому прошлому, к этой связи, которая давала другой женщине право врываться в ее пространство с таким собственническим видом.

– Значит, я теперь «интересный объект» в коллекции? – в ее голосе прозвучала несвойственная ей горечь.

Марк резко обернулся. И в этот раз он закрыл расстояние между ними быстро, решительно. Он взял ее руки – ее холодные пальцы оказались в его теплых ладонях.

– Нет. Ты – единственный человек за последние годы, который заставил меня забыть о кадре. Забыть о том, чтобы наблюдать. Я простобыл. Здесь. С тобой. А она это украла. И за это я ей не прощу.

Его слова были как бальзам и как наркотик. Они и утешали, и разжигали огонь внутри еще сильнее.

– Что же нам теперь делать? – спросила она, глядя на их сплетенные пальцы.

– Мы будем осторожны. Но мы не остановимся, – его голос звучал низко и убежденно. – Завтра я уезжаю на неделю в северные деревни – новый проект. Мне нужно время. Чтобы обдумать. Все это.

Он поднес ее руку к своим губам и легонько, почти невесомо, коснулся тыльной стороны ее ладони. Этот почти рыцарский жест был невыносимо эротичным.

– А ты подумай, Светлана, – сказал он, глядя ей прямо в глаза. – Подумай, готова ли ты к тому, что будет дальше. К моему сложному миру. К камерам, которые могут быть нацелены и на тебя. К ее интригам. И к тому, что я… я не умею любить наполовину. Моя страсть – как мой свет. Она либо сжигает все дотла, либо выявляет самую суть.

Он отпустил ее руку и отошел к двери.

– Я позвоню. Когда вернусь.

И он вышел, оставив ее одну в тихом хранилище, где пахло старыми книгами и, все еще витал призрак несостоявшегося поцелуя.

Неделя без него тянулась как век. Школа, кружок, родительские собрания – все стало серым и плоским, как не в фокусе. Единственной реальностью были вечерние звонки. Короткие. Скупые на слова, но насыщенные смыслом.

«Сегодня снимал закат на озере. Цвета были такие, что хотелось плакать. И я подумал, как бы ты на это посмотрела», – голос его по телефону звучал хрипловато от усталости и холода.

«Алина сегодня спросила, понравилась ли тебе моя выставка. Говорит, ты смотрела на фотографии так, будто разговаривала с ними», – в его тоне слышалась улыбка.

«Кира звонила. Спрашивала про северный свет. И между делом поинтересовалась, не болею ли я. Сказала, что видела меня в школе в последний день, и я выглядел «взволнованным». Будь осторожна с ней, Света».

Он назвал ее «Света». В этом сокращении было больше близости, чем в десятках высокопарных слов.

А еще былаКира. Она появилась в школе через два дня после инцидента под предлогом подготовки репортажа о дополнительном образовании. Ее визит был точечным, профессиональным. Но в тот момент, когда Светлана провожала ее в холл, Кира внезапно остановилась.

– Знаете, Светлана, Марк – гениальный художник, – сказала она, поправляя дорогой шарф. – Но он ужасный садовник. Он вдохновляется цветком, срывает его для идеального кадра, а потом забывает в мастерской, где тот вянет. Он не создан для обычной жизни. Для тепла. Только для вспышек.

– Вы говорите так, будто ревнуете, – парировала Светлана, к собственному удивлению сохраняя ледяное спокойствие.

Кира улыбнулась своей ядовитой улыбкой.

– О, нет. Я просто изучаю натуру. Для будущей статьи. Желаю удачи. Вам она явно понадобится.

Эти слова звучали как предсказание и как угроза.

Он вернулся в пятницу, поздно вечером. Светлана сидела дома одна, перечитывая «Гранатовый браслет» и думая о том, как смешна и страшна бывает любовь. На столе зазвонил неизвестный номер.

«Это я. Я в городе. У въезда, на смотровой площадке. Мне нужно тебя видеть. Сейчас».

В его голосе не было просьбы. Была потребность. И в ее ответе – не было колебаний.

– Я буду через двадцать минут.

Она накинула первое, что попалось под руку – легкое пальто поверх домашнего платья, не думая о макияже, о прическе. Она мчалась по ночному городу, и каждый фонарь был будто вспышкой его фотоаппарата, выхватывающим ее из темноты.

Он стоял у ограждения смотровой площадки, с которой открывался вид на мерцающие огни города. Рядом – его внедорожник, покрытый дорожной пылью и грязью. Он был в потертой куртке, недельная щетина тронула его скулы, и от него веяло ветром, дорогой и свободой.

Увидев ее, он не пошел навстречу. Он ждал. Она остановилась в шаге от него, запыхавшаяся.

– Я думал о тебе каждый день, – сказал он просто. – И понял одну вещь. Я больше не хочу просто смотреть на жизнь в видоискатель. Я хочу жить. С тобой. И черт с ними, со всеми.

– А Кира? А школа? А твоя дочь? – выпалила Светлана, перечисляя стены, которые их разделяли.

– Алина взрослеет. Школа – это твоя работа, а не твоя жизнь. А Кира… – он усмехнулся, и в его глазах блеснула сталь. – Кира скоро будет занята. У меня для нее есть сюрприз. Но это позже. А сейчас…

Он открыл пассажирскую дверь машины. В салоне пахло кофе, металлом и им. На заднем сиденье лежали сложенные фото фоны и тренога.

– Садись. Я не отвезу тебя домой. Я покажу тебе, где рождается мой свет.

– Куда? – прошептала она, уже чувствуя, как все внутренние запреты и страхи тают под его взглядом.

– Туда, где кончается асфальт. Поехали, Светлана. Поехали в нашу историю.

И она села в машину. Дверь захлопнулась, звук был окончательным, как щелчок затвора, запечатлевший момент, после которого пути назад уже не будет. Машина тронулась, увозя ее от города, от условностей, в ночь, полную обещаний и неизвестности. Первая часть их романа только начиналась, и первое настоящее приключение уже ждало их за поворотом.

Машина вырвалась за городскую черту, и мир за окнами превратился в черный бархат, прошитый пунктиром отражений фар на мокром асфальте. Марк вел молча, сосредоточенно, и только его рука, лежавшая на рычаге коробки передач, иногда почти касалась ее колена. Каждое такое мимолетное прикосновение било током.

Они свернули на грунтовку, ведущую в старый лесной массив. Ветви хлестали по стеклам, машина подпрыгивала на ухабах, и Светлана чувствовала дикое, почти детское возбуждение. Она сбежала. С ним. В никуда.

– Мы здесь, – наконец сказал он, останавливая машину на небольшой поляне, где темнел остов старого лесничего домика. Вдалеке слышался шум реки.

Он вышел, закурил, глядя на тучи, бегущие по ветру. Она последовала за ним, кутаясь в пальто. Ночь была прохладной и звонкой.

– Это место моего первого серьезного проекта, – его голос в тишине звучал как исповедь. – «Лики забытых деревень». Я жил тут месяц. Учился видеть не глазами, а кожей. Чувствовать свет до того, как он наступит.

Он обернулся к ней, и тлеющий кончик сигареты на мгновение осветил его лицо.

– С тех пор я никого сюда не привозил.

Он повел ее к домику. Внутри пахло старым деревом, плесенью и пеплом. Он зажег газовую лампу, и мягкий желтый свет заполнил единственную комнату с железной печкой, потертым диваном и грубо сколоченным столом, заваленным книгами по искусству.

– Примитивно, – сказал он, снимая куртку. – Но здесь правда.

Светлана осмотрелась. На стенах висели несколько фотографий, приколотые к дереву. Портреты стариков с лицами, как корявые дубы. Она подошла ближе.

– Они прекрасны, – прошептала она.

– Они – настоящие, – поправил он, оказавшись прямо за ее спиной. Он не касался ее, но она чувствовала тепло его тела через тонкую ткань платья. – А красота часто – лишь удобная упаковка для лжи.

Она обернулась, чтобы что-то сказать, и их взгляды встретились в полумраке. Ламповый свет дрожал, отбрасывая танцующие тени. Больше не было книжных стеллажей, не было угрозы быть застигнутой. Была только эта комната, шум реки за стеной и невыносимое напряжение, которое должно было вот-вот разрядиться.

– Марк… – начала она, и голос ее предательски дрогнул.

Он медленно, как будто давая ей последний шанс отступить, поднял руку и снова коснулся ее щеки. На этот раз всей ладонью. Его пальцы были шершавыми, холодными снаружи, но несущими внутренний жар.

– Ты вся горишь, – прошептал он. – Как будто внутри у тебя всегда лето. И я с первого дня хотел это запечатлеть. Не на пленку. А вот так.

Он наклонился. На этот раз никаких помех. Его губы коснулись ее губ сначала легко, вопросительно. Это был не поцелуй, а пробный кадр. И она ответила. Ответила всей накопившейся за эти недели тоской, всем пылающим стыдом, который теперь превращался в смелость.

Поцелуй углубился. Он перестал быть вопросом. Он стал утверждением. Ее пальцы впились в его волосы, спутанные дорогой, он притянул ее к себе так сильно, что кости захрустели. Его губы сместились к ее шее, к ключице, оставляя влажный, горячий след на ее коже. Она откинула голову, и ее собственный стон, дикий и непривычный, оглушил ее.

Он срывал с нее пальто, оно упало на пол. Его руки скользнули по ее спине, нащупывая молнию платья. В его прикосновениях не было неуверенности. Была та же ясная, сосредоточенная страсть, с которой он, должно быть, настраивал свой аппарат. Он смотрел на нее так, будто видел не просто тело, а самую суть ее желания.

– Я хочу тебя видеть, – прошептал он, отрываясь на мгновение. Его дыхание было неровным. – Всю. В этом свете. Без теней.

И она, никогда не позволявшая себе такой дерзости, почувствовала, как говорит ее тело, а не разум. Она сама отвела его руки и медленно, глядя ему в глаза, стянула платье через плечи. Ткань мягко шурша, соскользнула на пол. Она стояла перед ним в одном лишь белье, и ее кожа, покрытая гусиной кожей от ночного холода и жгучего стыда, светилась в золотистом свете лампы.