Пётр Фарфудинов – Треугольник Волка. Криминальный роман (страница 2)

– Ничего особенного, товарищ полковник. Люди отдыхали.

– Люди, – Громов хмыкнул. – Это люди Сурена, понял? Сурен из Еревана приехал, хочет здесь на рынке место занять. А место занято. Ты понял, о чем я?

Ветров кивнул, хотя не понимал до конца.

– Ты мне вот что, – Громов понизил голос. – Присматривай. Михалыч твой – мужик опытный, но старый уже, ему бы на пенсию. А ты молодой. Если что увидишь – докладывай лично мне. Без Михалыча. Это приказ.

– Есть, – ответил Ветров, хотя внутри все сжалось.

Он вышел из кабинета с тяжелым чувством. Михалыч ждал внизу, курил на крыльце.

– Ну чего?

– Да так, – Ветров отвел глаза. – Спрашивал про вчерашнее.

– Про вчерашнее? – Михалыч внимательно посмотрел на него. – Ладно, поехали. Труп сам себя не осмотрит.

Машина нырнула в поток, покатила по пыльным улицам к стадиону. Город плавился от зноя. Запах асфальта, бензина, жареных семечек. Где-то играла музыка. Жизнь шла своим чередом, не подозревая, что скоро все изменится.

Глава 3. Труп в парке

Парк возле стадиона «Ростсельмаш» был запущенным, с заросшими аллеями и облупленными скамейками. Труп нашли в кустах сирени – молодой парень, лет двадцати пяти, в хорошем костюме, только галстук съехал набок, а на затылке – входное отверстие от пули.

– Не бомж, – констатировал эксперт, склонившись над телом. – Часа три-четыре назад. Стреляли в упор.

Ветров рассматривал лицо убитого. Чисто выбрит, дорогие часы на руке, перстень с печаткой.

– Знаешь его? – спросил Михалыч.

– Нет.

– А я знаю, – Михалыч нахмурился. – Это племянник Деда. Сын его сестры. Володя Хан. Вроде при деле был, но не в авторитете. Учился в институте, говорят.

Ветров почувствовал, как холодеет внутри. Труп родственника Деда в парке. Это не просто убийство. Это вызов.

– Вызывай начальство, – буркнул Михалыч. – Теперь тут будет жарко.

Через час парк оцепили. Приехал Громов, приехали из прокуратуры. Ветрова оттеснили в сторону, он стоял у милицейской машины и курил, глядя, как суетятся чины.

К вечеру стало известно: Володю Хана застрелили из пистолета ТТ. Свидетелей нет. Мотив неизвестен.

Ветров вернулся в отдел поздно. Михалыч сидел в кабинете, пил чай.

– Ну что, Ветер, – сказал он устало. – Влипли мы с тобой. Теперь Дед с нас не слезет. Будет требовать, чтобы нашли убийцу. Или сам найдет – тогда вообще трупов будет много.

– А может, это он сам заказал? – предположил Ветров. – Племянник что-то не поделил?

– Может, – Михалыч покачал головой. – Но не похоже. Дед своих не трогает. Тем более родню.

Ветров вспомнил утреннее указание Громова – докладывать лично. Может, полковник что-то знает? Может, это связано с приезжими из Москвы?

Он решил пока молчать. Но внутри уже зрело чувство, что спокойная жизнь кончилась. Ростов входил в полосу передела, и Ветров оказался в самом эпицентре.

Часть первая. Ростов-папа

Глава 2. Сходняк

Три дня после убийства Володи Хана город жил в напряжении, как струна перед обрывом. На базаре стало тихо – даже цыгане не орали, торговки перешептывались, оглядываясь. Появились люди в спортивных костюмах, которые раньше тут не ошивались. Они стояли у входов, цедили семечки, провожали взглядами каждого входящего.

Михалыч взял больничный – сказал, давление скачет. Ветров понимал: старый опер отсиживается, чует беду. А Ветрову прятаться было некуда. Громов вызвал его на второй день и приказал: «Иди на базар, прощупай. Ты там свой, с торговками ладишь. Узнай, что люди говорят».

Ветров пошел. Не потому, что приказ, а потому что самому надо было понять: кто убил парня? И главное – зачем? Убийство в центре города, среди бела дня, свидетелей нет. Так не бывает.

Он пришел на базар к закрытию. Торговки сворачивали прилавки, грузчики таскали ящики в подвалы. В воздухе пахло гниющими помидорами и дешевым одеколоном. Ветров купил семечек у знакомой бабки, присел на ящик.

– Чего, Ветер, ищешь кого? – спросила бабка, шустрая, беззубая, но с глазами молодыми и цепкими. Клавдия Ивановна, торговала зеленью сорок лет, помнила еще тех, кто в войну базар держал.

– Слушаю, Клавдия Ивановна, – Ветров щелкал семечки, сплевывал шелуху в пыль. – Говорят, тихо у вас стало.

– Тихо, – бабка кивнула, оглянулась. – Оно и к лучшему. Громко-то вчера было, аж до сих пор в ушах звенит.

– Это вы про что?

– Про то, что Володьку Хана замочили. Царствие небесное, – она перекрестилась. – Хороший парень был, тихий. Не в папашу. Матерью вон пошел, сестрой Деда. Та божественная была, в церковь ходила, его водила. А он вырос и все равно под крыло дяди попал. Никуда не денешься.

– А кто мог?

– Кто ж его знает, – бабка пожала плечами. – Всякое говорят. Кто говорит – москали приезжие, кто – кавказцы эти, новые. А кто и на самого Деда думает.

– На Деда? – Ветров насторожился. – Зачем ему племянника убивать?

– А затем, что Володька в Москву собрался уезжать. От дяди, значит, подальше. Дед не пускал. Говорят, ссора у них была. Володька кричал, что не хочет в этом дерьме жить, что хочет учиться, в институт поступать. А Дед ему: «Ты мой род, ты никуда не денешься». Вот и подумай.

Ветров задумался. Если племянник хотел уехать, мог ли Дед его убить? Воровской закон: своих не трогать. Но закон законом, а жизнь жизнью. Дед – человек старый, властный. Если кто-то из рода хотел выйти из воли, мог и переступить.

– А москали тут при чем?

– А москали, говорят, с Дедом толковали про Володьку. Типа хотели его к себе забрать, в дело поставить. Он же образованный, почти институт закончил. Им такие нужны, для прикрытия. Дед отказал. Вот они и решили по-своему.

Информация была ценная. Ветров поблагодарил бабку, сунул ей трешку за семечки, пошел к выходу. У ворот его остановили.

– Ты, мусор, стой, – из-за ларька вышел парень в синем спортивном костюме «Адидас», с золотой цепью на шее. Лицо плоское, скуластое, глаза маленькие. – Чего тут трешься?

– Я при делах, – Ветров спокойно смотрел на парня. Рука лежала на кармане, где был пистолет. – Громов послал. Прощупать обстановку.

– Громов? – парень усмехнулся. – Слышь, Громов твой скоро сам под щуп пойдет. Скажи ему, что Купол велел передать: базар наш. Понял? Никаких левых. Если вопросы есть – пусть сам приходит, толковать будем.

Купол. Ветров слышал эту кличку. Молодой авторитет, выбился из спортсменов, держал несколько точек на базаре и пару цехов за городом. Говорили, он с Дедом в контрах – Дед старый, воровской, а Купол новый, «спортивный», ему закон не писан.

– Передам, – кивнул Ветров и пошел прочь.

Сзади слышался смех, шелуха от семечек летела вслед.

Глава 3. Дед

Вечером Ветров сидел в кабинете, строчил рапорт для Громова. Писал сухо, по делу: обстановка на базаре, появление людей Купола, информация от Клавдии Ивановны про конфликт Деда с племянником. Громову это не понравится, но врать Ветров не умел.

Дверь открылась без стука. Вошел человек в светлом пиджаке, лет сорока, лысоватый, с лицом, которое ничего не выражало. Оглядел кабинет, сел на стул напротив.

– Ветров Андрей Николаевич, – сказал он не вопросом, утверждением. – Поехали. Дед зовет.

Ветров медленно положил ручку. Сердце забилось чаще, но вида он не подал.

– По какому вопросу?

– По жизни, – человек встал. – Машина внизу. Не заставляй ждать.

Ветров вышел. На улице стояла черная «Волга» с тонированными стеклами. Лысый открыл заднюю дверь, жестом пригласил садиться. Ветров сел. Рядом с водителем сидел еще один, молодой, с наглым лицом и пистолетом за поясом.

Поехали через город к Нахичевани, старому армянскому району. Там, в глубине кварталов, стояли частные дома с высокими заборами. Машина остановилась у кованых ворот. Ворота открылись сами, без видимой причины. Заехали во двор, уставленный машинами – «Мерседесы», «Волги», даже один джип «Чероки», редкость по тем временам.

Дом был старый, купеческий, но отреставрированный: белая лепнина, колонны, высокие окна. Внутри пахло деревом и табаком. Ветрова провели в кабинет на первом этаже. Стены в дубовых панелях, книги в шкафах, тяжелые портьеры. За столом сидел Дед.

Вблизи он выглядел еще внушительнее. Лицо тяжелое, с глубокими морщинами, но глаза молодые, черные, без зрачков. Руки лежали на столе, короткопалые, в старческих пятнах, но с крепкими, еще сильными кистями.

– Садись, сынок, – голос низкий, с едва заметным кавказским акцентом. – Чай будешь?

– Буду, – Ветров сел в кресло напротив, стараясь не сутулиться.