Пётр Фарфудинов – Сигнал из ниоткуда (страница 7)
– Жива, – не оборачиваясь, ответила она. – Игорь Борисович, смотрите.
Она ткнула пальцем в экран.
– Это прототип квантового канала. Я привезла его из Питера позавчера. Теоретически он должен работать, но на практике – сплошные помехи. Я уже всю голову сломала.
Ветров подошел ближе, посмотрел на осциллограмму.
– А если поднять частоту дискретизации?
– Пробовала. Не помогает.
– А если сменить протокол синхронизации?
Анна обернулась, посмотрела на него усталыми, но горящими глазами.
– Вы думаете, я не пробовала? Я перебрала уже двадцать три варианта. Двадцать три, Игорь Борисович!
– И что в итоге?
– В итоге я поняла: проблема не в протоколе. Проблема в самом чипе. У него аппаратный сбой на определенных частотах.
– Чип чей?
– Наш. «ЗАСЛОНовский». – Анна вздохнула. – Импортный чип, кстати, в этом диапазоне работает идеально. Но нам же, нужен, свой…
Ветров помолчал.
– А если взять импортный? Временно, для этого проекта?
– Нельзя. Директива. Все системы зонда должны быть на отечественной элементной базе.
– Директива директивой, – сказал Ветров, – а зонд должен лететь. Я позвоню Строганову, попрошу исключение.
– А если не даст?
– Даст. – Ветров улыбнулся. – Он же инженер, поймёт.
Анна посмотрела на него с надеждой.
– Правда?
– Правда. А ты пока продолжай ковырять наш чип. Может, найдёшь решение. Если нет – будем просить импортный. Но я бы хотел, чтобы наш полетел.
– Я тоже, – тихо сказала Анна. – Очень хочу.
Она отвернулась к осциллографу, и Ветров понял: разговор окончен. Анна снова ушла в свою работу, в свой мир частот, сигналов и квантовых состояний.
Он тихо вышел.
Цех композитных материалов, 12:15
Надежда Петровна Сомова работала в «ЗАСЛОНе» сорок лет.
Она пришла сюда девчонкой после техникума, в далеком 1986-м, и прошла все ступени – от лаборантки до главного технолога. Про неё говорили, что она чувствует материал кожей. Что может определить качество композита на ощупь, без всяких приборов.
Сейчас она стояла перед огромным автоклавом, где при высокой температуре и давлении спекались слои углеродного волокна, и хмурилась.
– Надежда Петровна, – окликнул её Ветров, подходя. – Что случилось?
– Расслоение, – коротко ответила она. – Второй образец пошёл трещинами.
Она показала на экран, где отображались данные ультразвукового контроля.
– Вот здесь, видите? Внутренний дефект. При нагрузке развалится.
– Причина?
– Не знаю. Может, режим спекания сбился, может, сырье паршивое, может, просто не наш день. – Она сняла очки, потерла переносицу. – Игорь Борисович, я вам сразу скажу: композиты за три месяца – это русская рулетка. Мы не успеем провести полный цикл испытаний. Будем делать вслепую.
– А если делать с запасом прочности?
– Утяжелит конструкцию.
– Насколько?
– Процентов на двадцать.
Ветров задумался.
– Делайте с запасом. Лучше тяжелый зонд, чем никакой.
– А двигатели потянут?
– Костя обещал потянуть. Если не потянут – будем резать науку.
Надежда Петровна покачала головой.
– Игорь Борисович, я сорок лет в профессии, но такого аврала не припомню. Чтобы за три месяца – и зонд, и запуск, и чтобы к черту на кулички…
– Надежда Петровна, – перебил Ветров. – А вы помните, как в девяностые было? Когда зарплату не платили, а мы всё равно работали?
– Помню.
– Так вот, сейчас у нас есть зарплата, есть оборудование, есть задача, от которой дух захватывает. Мы делаем историю. Понимаете? Историю.
Надежда Петровна посмотрела на него долгим взглядом.
– Понимаю, – сказала она, наконец. – Ладно, идите. Я тут сама разберусь.
Ветров ушел, а она еще долго стояла перед автоклавом, глядя, как внутри него рождается будущее.
Кабинет Ветрова, 20:30
Вечером Ветров сидел один и подводил итоги дня.
Костя придумал гибридную схему – пойдёт.
Петров нашёл гравитационный манёвр – одиннадцать дней запаса.
Анна бьётся с чипом – пока непонятно.
Надежда Петровна получила расслоение – риск есть.
Ветров открыл ежедневник и написал:
– Траектория: OK (+11 дней)
Он посмотрел на этот список и подумал: «Господи, как же мало у нас времени».
В дверь постучали.