Пётр Фарфудинов – Сигнал из ниоткуда (страница 6)

Три месяца.

Девяносто дней.

Он никогда не делал ничего подобного. Никто не делал. В мировой истории космонавтики не было случая, чтобы зонд собрали за три месяца. Обычный цикл – два года, и это в авральном режиме.

А у них – девяносто дней.

И ни дня на ошибку.

В дверь постучали.

– Да.

Вошел Константин Шилов, сорок лет, главный моторист проекта.

Костя был человеком-легендой в своем узком кругу. Про него рассказывали истории: как он в девяностые собирал двигатели из подручных материалов, как ночевал в цехе, когда не было денег на гостиницу, как однажды поссорился с главным конструктором и ушел работать таксистом, но через месяц вернулся, потому что без двигателей жить не мог.

Сейчас он выглядел так, будто только что вышел из боя – мятая рубашка, небритая щетина, красные глаза, но взгляд бешеный, горящий.

– Игорь Борисович, – сказал он без предисловий. – Я тут прикинул. Ионный двигатель мы за три месяца не сделаем.

– Я знаю.

– Знаете, а всё равно надеялся, что скажете «сделаем». – Костя сел на стул, не дожидаясь приглашения. – У меня есть вариант.

– Слушаю.

– Гибрид. Берём стандартный химический двигатель от разгонного блока «Фрегат», ставим его в пару с маломощным ионным корректором. Химия даёт рывок, инженер-исследователь – точное маневрирование. Схема не новая, но надёжная.

– Вес?

– Много, – честно ответил Костя. – Но если мы сэкономим на научной аппаратуре…

– Не сэкономим, – отрезал Ветров. – Научная аппаратура – это смысл миссии. Если мы прилетим к объекту с пустыми руками, нас никто не поймёт. Строганов лично прибьёт.

Костя вздохнул.

– Тогда будем думать, как облегчить корпус. Я уже говорил с Надеждой Петровной. Она говорит, композиты могут дать выигрыш в весе до тридцати процентов.

– Тридцать процентов – это хорошо. Но композиты – это риск.

– Всё сейчас – риск, – философски заметил Костя. – Ладно, я пошел. У меня там стенд запускается через час, мне надо быть рядом.

– Иди.

Костя встал, но в дверях задержался.

– Игорь Борисович, – сказал он, не оборачиваясь. – Мы же понимаем, что это безумие?

– Понимаем.

– И всё равно будем делать?

– Будем.

Костя усмехнулся.

– Хорошо. Я просто проверял.

Он ушел.

Ветров отпил кофе, который принесла тётя Зина, и посмотрел в окно.

За окном было серое московское утро, моросил дождь, и где-то там, на Алтае, Елена Волгина считала дни до того момента, когда объект уйдет за Солнце.

Следующим в кабинет вошел Петров.

Полное имя – Александр Петрович Петров, двадцать шесть лет, молодой гений, которого Ветров переманил из Бауманки два года назад. Петров занимался баллистикой и траекториями, и делал это так, что даже маститые академики иногда заглядывали к нему через плечо.

– Игорь Борисович, можно?

– Заходи, Саша.

Петров вошел, сел на краешек стула. У него была привычка никогда не садиться полностью – всегда на краешек, будто готовый вскочить и побежать считать дальше.

– Я тут кое-что нашел, – сказал он. – Если мы используем гравитационный манёвр у Юпитера, можем срезать траекторию и сэкономить топливо. Примерно двадцать процентов.

Ветров оживился.

– Покажи.

Петров разложил на столе распечатки – графики, траектории, расчеты. Ветров смотрел, и с каждой секундой лицо его становилось всё более заинтересованным.

– Это гениально, Саша, – сказал Игорь Борисович, наконец. – Ты понимаешь, что это дает нам дополнительные дни?

– Понимаю. Я уже посчитал – плюс одиннадцать дней к окну запуска. То есть, если мы сделаем зонд за девяносто дней, у нас будет запас по времени.

– Одиннадцать дней… – повторил Ветров. – Это много. Это очень много.

– Игорь Борисович, а можно вопрос?

– Задавай.

– Это правда, что сигнал – от пришельцев?

Ветров посмотрел на молодого инженера долгим взглядом.

– Саша, я не знаю. Никто не знает. Может быть, пришельцы. Может быть, игра природы. Может быть, ошибка. Но если это пришельцы – ты своими расчетами помогаешь человечеству сделать первый шаг к контакту. Как тебе такая мысль?

Петров улыбнулся – впервые за последние дни.

– Мне нравится.

– Тогда иди и работай.

Петров ушел, а Ветров еще долго смотрел на его расчеты.

Одиннадцать дней.

Одиннадцать дней жизни.

Лаборатория квантовой связи, 10:30

Анна Берёзкина не выходила из лаборатории уже трое суток.

Она вообще плохо помнила, когда спала последний раз. Кажется, позавчера, часа три, прямо на стуле, положив голову на стол. Проснулась от того, что затекла шея, и сразу продолжила настраивать аппаратуру.

Анне было тридцать два года.

Она пришла в «ЗАСЛОН» после физтеха, прошла путь от младшего научного до главного специалиста по космической связи. Маленькая, энергичная, с вечно взлохмаченными волосами, она напоминала воробья – но воробья очень умного и очень настырного.

Сейчас она сидела перед осциллографом и смотрела на кривую, которая никак не хотела становиться правильной.

– Ну, давай, – шептала она. – Ну, пожалуйста.

Дверь открылась, вошел Ветров.

– Аня, ты как?