Пётр Фарфудинов – СБОРНИК РАССКАЗОВ Дверь в бездну (страница 5)

Гостиная была погружена в полумрак. Шторы не задернуты, и вспышки далёкой молнии на миг высвечивали контуры мебели, превращая её в причудливых зверей. И тогда он увидел.

В центре комнаты, на персидском ковре стоимостью в годовой доход среднего итальянца, лежала фигура. Не тело. Фигура. Чёрный балахон с капюшоном, безрукую и безликую маску из грубой ткани, набитую чем-то так, что она обрисовывала человеческий силуэт, но лишала его всякой индивидуальности, всякой души. Над ней, на стене, где висела некогда безмятежная акварель, теперь сияла в свете очередной вспышки проекция. Гигантская, в натуральную величину, копия фрески «Триумф Смерти» из палермитанского палаццо Абателлис. Скелеты, пляшущие на костях, ангелы тьмы, влекущие грешников в ад…, И прямо по центру, у ног каменной Смерти, было выложено слово. Не проекцией. Из лепестков. Тёмно-бордовых, почти чёрных роз. Они сверкали влагой, будто только что их обрызгали кровью.

MORTE.

Смерть.

Марко замер, дыхание застряло в горле. Мозг отказывался понимать. Рука потянулась к телефону в кармане, но в этот момент грянул гром, такой оглушительный, что задрожали стёкла в высоких окнах. И свет – аварийный, генераторный – погас, погрузив всё в абсолютную, густую, слепую темноту.

В тишине, последовавшей за раскатом, зазвонил его телефон. Вибрация в кармане отдалась эхом в костях. Незнакомый номер. Рука сама потянулась ответить.

– Быстро?

Тишина в трубке. Потом – шипение, скрежет, и голос. Голос, пропущенный через искажающий фильтр, без возраста, без пола, но говоривший на чистейшем, архаичном сицилийском диалекте, который Марко не слышал с детства, со времён своего деда в горной деревне.

Прошлое не похоронено. Кровь взывает к крови. У тебя есть долг. Заплати. Или она умрёт по-настоящему. Начнёшь там, где всё кончилось. Ищи медальон.

Связь прервалась. Свет моргнул и снова зажёгся, тусклый, жёлтый. Марко опустил телефон. Его взгляд упал на чёрный балахон. Рядом с пустым капюшоном, там, где должна была лежать рука, на паркете лежал маленький, тускло блеснувший предмет.

Он подошёл, наклонился. Это был старый серебряный медальон, овальный, потёртый до дыр на краях. Он знал его. Он подарил его своему младшему брату Антонио на его шестнадцатилетие. На внутренней стороне должна быть гравировка: «Al mio fratello. Sempre.» («Моему брату. Навсегда.»)

Пальцы, не слушавшиеся, дрожа, открыли замочек. Внутри – пожелтевшая фотография. Два мальчика, загорелые, смеющиеся, обнявшись, на фоне рыбацкой лодки. Он и Тони. Но не это заставило его сердце остановиться на второй, вечный миг. На потускневшем серебре, поверх улыбки Антонио, лежала одна-единственная, свежая, липкая, тёмно-алая капля.

Кровь.

Дождь хлестал в окна, выбивая тайную, угрожающую дробь. Часы в углу пробили полночь. Игра началась. Дверь в его прошлое, в его частный ад, была не просто приоткрыта. Её выбили взрывом. И теперь из неё, наконец, вышла наружу та Смерть, которую он так долго пытался запереть внутри.

Три месяца назад. Нью-Йорк.

Воздух в галерее «Valli» в Челси был густым от аромата денег, дорогого парфюма и притворного восхищения. Под высокими, идеально белыми сводами, освещёнными точечными софитами, висели шедевры: мрачный Тамара де Лемпицка, геометричный Мондриан, взрывной Поллок. Но главным экспонатом вечера был сам Марко Валли. В идеально сидящем смокинге Brunello Cucinelli, с седеющими висками, тронутыми искусным мелированием, и взглядом цвета тёмного янтаря, который одновременно оценивал и отстранялся. Он был воплощением успеха, перешедшего из мира теневых сделок в сияющий свет арт-олимпа. Но под ледяной гладью его улыбки бушевали демоны.

Он заметил её сразу. Она стояла в стороне от стаи светских грифов, облепивших де Лемпицку, и изучала небольшую, но виртуозную раннюю работу Франсиско Гойи. София Коллинз. Её имя он узнал позже, но её ауру – силу, интеллект и скрытую чувственность – он почувствовал кожей. Она была одета в облегающее платье-футляр цвета охры, которое не кричало о богатстве, но шептало о безупречном вкусе. Её рыжие волосы, собранные в небрежный, но идеальный узел, оттеняли бледность кожи и зелёные, как море в шторм, глаза.

Он подошёл, предложив бокал шампанского Krug.

– Удивительный выбор. «Портрет дона Мануэля Осорио» – один из самых пронзительных. В нём уже весь будущий Гойя, весь его ужас перед миром.

Она повернулась к нему, и её взгляд был не взглядом восторженной поклонницы, а взглядом коллеги, равного.

– Ужас или предельная честность? – её голос был низким, чуть хрипловатым. – Он не боялся показать, что даже в ребёнке скрывается тьма. Эти кошки, ждущие момента, чтобы схватить птичку в клетке… Вы выставляете это как предупреждение?

– Я выставляю это как искусство, – парировал Марко, чувствуя, как игра завязывается. – Остальное – на совести зрителя.

– А на чьей совести подлинность? – спросила она, сделав глоток. Её губы оставили на хрустале едва заметный след помады. – Ходят слухи, что ваш Климт… имеет запутанную историю.

Укол был точен. Картина действительно прошла через несколько сомнительных рук в 40-х годах. Марко почувствовал лёгкое возбуждение, как перед опасной сделкой.

– Каждая великая картина – это слои истории, госпожа…

– Коллинз. София Коллинз. Метрополитен-музей.

Он кивнул, скрывая вспышку интереса. Дочь сенатора Эдварда Коллинза. Инсайдер. Ценный контакт. Опасная женщина.

– Тогда вы знаете, что порой эти слои лучше не тревожить. Некоторые истории… могут укусить.

Их диалог продолжался, вертясь вокруг искусства, но паузы между словами, взгляды, которые задерживались дольше необходимого, говорили о другом. Это был танец двух хищников, учуявших в другом родственную душу. Она говорила о потерянном Караваджо, «Взятии Христа под стражу», своём личном Граале. Он чувствовал, как по его спине пробегает холодок. Эта картина была ключом к лабиринту, вход в который он замуровал годы назад.

– Его следы теряются где-то в Сицилии после войны, – сказала София, наблюдая за его реакцию. – Я слышала, ваша семья оттуда. Не попадались ли вам… слухи?

Марко улыбнулся, но глаза оставались ледяными.

– Сицилия – остров слухов, мисс Коллинз. Большинство из них убивают чаще, чем кинжалы.

Позже, когда гости разъехались, он задержался в опустевшей галерее. Она тоже. Предлог – забытая сумочка. Дверь в его личный кабинет закрылась с тихим щелчком. Тишина, нарушаемая лишь гулом кондиционера, стала осязаемой. Он стоял у окна, глядя на ночные огни Челси. Он чувствовал её приближение, запах её духов – табачный цветок и кедр.

– Вы играете в опасную игру, – сказал он, не оборачиваясь.

– Единственная, которая стоит того, – ответила она.

Он повернулся. Она была в двух шагах. Электричество между ними потрескивало, почти физически ощутимое. Он прикоснулся к её щеке, и она не отстранилась. Её губы приоткрылись. Это не была нежность. Это было взаимное признание голода.

Их первый поцелуй был битвой – за контроль, за доминирование, за право быть тем, кто не сломается. Он прижал её к стеклянной стене, за которой плыли огни Нью-Йорка. Её ногти впились в шелк его смокинга. Не было слов, только прерывистое дыхание, шуршание ткани и гул мегаполиса внизу, словно аплодисменты их падению.

Позже, в полумраке его пентхауса на Манхэттене, их связь обрела иное измерение. Страсть была яростной, почти разрушительной. Она требовала, он брал. Это был побег от самих себя в теле другого. В промежутках между яростными любовными актами они разговаривали. Она рассказывала о давлении отца, о желании доказать, что она – не просто светская декорация. Он говорил об искусстве как о единственной религии, в которую он ещё мог верить. Ложь была приправой к их откровениям. Он не сказал о Каморре. Она не сказала, что её интерес к Караваджо – не просто академический, а задание от отца, отчаянная попытка найти рычаг против старых, слишком могущественных «друзей».

Однажды на рассвете, когда первые лучи солнца позолотили Центральный парк, она, лежа на его груди, провела пальцем по шраму под его ребром – старому, почти невидимому.

– Откуда?

– Осколок. В юности. От взрыва моторной лодки, – солгал он. На самом деле это был нож. В портовой разборке. Антонио зашил рану сам, дрожащими руками, клянясь, что больше никогда.

– Похоже на историю, – тихо сказала София, и в её глазах промелькнуло что-то, похожее на знание.

Он проигнорировал это. Он был опьянён ею. Она была его американской мечтой, воплощённой в плоти – красивой, умной, связанной с властью. Он позволил себе поверить, что прошлое можно оставить по ту сторону океана.

Но прошлое уже стучалось в дверь. Пока они были в плену своей страсти, в роскошной спальне с видом на парк, в Палермо, в его кабинете на вилле «Бьянка», принтер медленно, с монотонным жужжанием, выдавал черно-белые фотографии. На них Марко и София входили в отель «Плаза». Целовались в лимузине. Выходили из его пентхауса утром. Кадры были четкими, профессиональными.

Карла Валли сидела перед принтером, не двигаясь. В руке она сжимала стакан с неразбавленным «Синьора Губертой», крепчайшей граппой. На её прекрасном, холодном, как мраморное изваяние, лице не было ни злости, ни боли. Была ледяная, абсолютная ясность. Она подняла последнюю фотографию, где София смеялась, запрокинув голову, а Марко смотрел на неё с выражением, которого Карла не видела у него годами. С живым интересом.