Пётр Фарфудинов – Невский проспектъ. Кровавый аукцион (страница 2)

– Садись, – Грек махнул рукой. – В Питере без команды ничего не делать. Понял?

– Понял, – Колян сел.

– Значит так, – Грек подошел к столу, оперся руками о столешницу. – Едем завтра утром. На машине. Штырь, ты с нами. Колян, ты за рулем, тачку дадут нормальную. Лариса, ты все документы берешь с собой. В Питере живем в гостинице, но не в «Европейской» и не в «Астории» – там слишком много ушей. Подбери что-нибудь скромное, но приличное. На встречу с Бароном выходим через его людей. У нас есть контакт?

– Есть, – Лариса кивнула. – Бывший университетский преподаватель Барона. Он сейчас в Москве, бедствует. За небольшую сумму готов организовать встречу.

– Хорошо. Через него и выйдем. Без угроз, без наездов. Просто познакомиться, поговорить о бизнесе. Если Барон умный человек – договоримся. Если нет…

Он не закончил. Но все поняли.

Ночью Грек не спал. Сидел на подоконнике в своем кабинете, пил чай и смотрел на огни Москвы. Город жил своей жизнью – где-то стреляли, где-то считали деньги, где-то хоронили. Обычная ночь девяносто третьего года.

Дверь скрипнула. Вошла Лариса, уже без пиджака, в одной блузке. Подошла, встала рядом.

– Не спится?

– Не спится, – подтвердил он.

– Боишься?

Грек усмехнулся.

– Я никого не боюсь, Лариса. Ты это знаешь.

– Я не про то. Боишься, что не договоришься. Что придется начинать войну.

Он помолчал. Потом сказал тихо:

– Война – это грязь. Кровь, трупы, менты лезут. Бабки уходят не туда. Если можно договориться – надо договариваться.

– А если нельзя?

Грек повернулся к ней. В темноте его глаза казались черными.

– Если нельзя – значит, война. Питер маленький. Москва большая. Кто кого передавит – ясно.

– А вдруг они объединятся? Питер с кем-нибудь еще?

– С кем? – Грек усмехнулся. – С Чечней? Далеко. С Прибалтикой? Там сейчас сами не знают, кто они. Нет, Лара, Питер один. А мы – Москва. Мы сейчас все решаем. Кремль, Белый дом – все наши. Кому надо, тех поставили. Кто мешал – тех убрали. Слышала, вчера опять стреляли у Белого дома?

– Слышала.

– Вот. Страна наша. И Питер тоже будет наш. Рано или поздно.

Она смотрела на него и думала о том, что этот человек либо поднимется так высоко, что о нем будут книги писать, либо сгинет так быстро, что никто и не вспомнит. И почему-то ей казалось, что она должна быть рядом, чтобы увидеть это своими глазами.

– Иди спать, – сказал Грек. – Завтра тяжелый день.

Она кивнула и вышла.

А он остался сидеть на подоконнике, пить остывший чай и смотреть на Москву. Город под ним дышал, ворочался, жил. Скоро он поедет в другой город, чтобы сделать его своим. Или умереть.

Второго варианта Грек не рассматривал.

Глава 2. Барон

Санкт-Петербург, Василеостровский район, та же ночь.

Вадим Демидов, которого в городе уже лет десять называли Бароном, сидел в своем кабинете и читал книгу. Не бухгалтерские отчеты и не донесения бригадиров – настоящую книгу. История Византийской империи, том третий. На столе горела настольная лампа под зеленым абажуром, в углу тикали старые напольные часы, на стенах висели картины – настоящий Репин, подлинник, купленный еще в восьмидесятые за смешные по нынешним временам деньги.

Барону было сорок пять, но выглядел он моложе. Высокий, подтянутый, с правильными чертами лица и аккуратной сединой на висках. Одет в домашний свитер и вельветовые брюки – дома он позволял себе расслабиться. На носу – очки для чтения, в которых он стеснялся появляться на людях.

В дверь постучали.

– Да, – сказал он, не поднимая головы от книги.

Вошел человек. Средних лет, с лицом профессионального боксера – сломанный нос, тяжелая челюсть. Одет в строгий костюм, что выглядело странно в сочетании с такой внешностью. Это был начальник службы безопасности Барона, в прошлом – старший оперуполномоченный уголовного розыска, майор милиции Глеб Ковалев. Уволился три года назад, когда понял, что его зарплата – это насмешка, а бандиты живут лучше в сто раз.

– Вадим Борисович, – сказал он. – Тут такое дело.

Барон отложил книгу, снял очки.

– Слушаю.

– Илья Борисович… ваш родственник… в общем, нашли его сегодня. Мертвым.

Барон замер. Не дрогнул, не побледнел – просто замер, превратившись в статую.

– Как?

– Сердце. Инфаркт. Но до этого… к нему приходили. Требовали коллекцию. Фарфор гарднеровский. Он отказался. Они забрали силой, разбили. Он выбежал с ружьем, стрелял. А потом упал. Сердце.

– Кто приходил?

– Москвичи. Машина с московскими номерами. Мы уже пробили – фирма липовая, но люди настоящие. Из бригады Грека.

Барон медленно поднялся. Подошел к окну, раздвинул тяжелые шторы. За окном была ночь, Нева, огни мостов. Красивый город, его город.

– Грек, – повторил он. – Герман Сотников. Слышал о нем. Ветеран, цеховик, потом в девяностые резко поднялся. Говорят, умный. Говорят, жестокий.

– Очень жестокий, Вадим Борисович. Он в Афгане служил, разведка. Умеет убивать по-тихому. Имеет связи в Москве на самом верху. Через него оружие шло в Чечню, а оттуда – наркотики. Теперь хочет порты наши.

Барон молчал долго. Минуту, две, пять. Часы тикали, отсчитывая время.

– Илья, – сказал он наконец. – Он же не просто родственник. Он меня растил после смерти родителей. Отец родной, считай.

– Я знаю, Вадим Борисович.

– Похороны организуй. Лучшие. Всё за мой счет. И найди мне этих москвичей. Всех, кто в магазин заходил. Хочу знать, кто именно разбивал фарфор. Кто давил его головой в асфальт.

– Найдем, – кивнул Ковалев.

– Грек… Он уже здесь?

– Нет еще. Но завтра приезжает. У нас есть информация: он хочет встретиться, поговорить. Предлагает бизнес.

Барон усмехнулся. Усмешка вышла нехорошей.

– Бизнес, значит. После того, как его люди убили моего дядю? Он знает?

– Вряд ли. Это местные работали, которых он нанял. Они перестарались. Думаю, Грек пока не в курсе.

– Тем лучше, – Барон повернулся от окна. – Пусть приезжает. Пусть предлагает свой бизнес. Мы его встретим как положено. По-питерски. С уважением.

Ковалев понял. Кивнул и вышел.

Барон остался один. Он подошел к книжному шкафу, открыл створку, за которой скрывался небольшой бар. Налил себе коньяку – настоящего, французского, довоенного. Выпил залпом, не чувствуя вкуса.

Илья Борисович. Он помнил его руки – сухие, теплые, всегда пахнущие деревом и старыми книгами. Как он учил маленького Вадима отличать подлинного Кустодиева от подделки. Как возил в Эрмитаж и рассказывал про каждую картину так, словно сам там был.

А теперь его нет. И никогда не будет.

– Прости, дядь Илья, – сказал Барон вслух пустой комнате. – Не уберег.

Он поставил рюмку, вернулся к столу. Книга лежала открытой на той же странице. Он закрыл ее, убрал на полку. Потом достал из ящика стола тяжелый пистолет Стечкина, проверил обойму, положил обратно.

Завтра приезжает Грек. Послезавтра будет разговор. А сегодня – сегодня он будет помнить. И считать.