Пётр Фарфудинов – Криминальный роман Кавказская пленница (страница 6)

– Ты! – заорал он, тыча пальцем в Руслана. – Ты, хромой пёс! Ты кто такой, чтобы мне указывать?! Ты здесь чужой! Понял? Чужой!

Его люди вскочили следом. Руки потянулись к карманам, где, несомненно, лежало оружие. Официанты замерли, прижимаясь к стенам. Посетители, сидевшие за дальними столиками, начали поспешно расплачиваться и уходить.

Кузя и двое ребят Руслана тоже поднялись. Они стояли тихо, без угрозы, но готовые в любой момент вмешаться. Руки их были свободны, но позы – напряжённые, как у хищников перед прыжком.

Руслан не встал. Он даже не повернулся. Только пальцы сильнее сжали набалдашник трости – там, под серебром, ждал своего часа стилет. Один рывок – и сталь войдёт в горло. Но он не двигался. Смотрел на Алёну.

Алёна сидела ни жива ни мертва. В глазах её стояли слёзы – не от страха за себя, от страха за него. Она видела, как он сжимает трость, и знала, что это значит. Знала, что ещё секунда – и начнётся такое, что не остановить.

– Руслан… – прошептала она одними губами. – Пожалуйста…

Этот шёпот, которого никто, кроме него, не слышал, подействовал сильнее любого оружия. Руслан медленно выдохнул, разжал пальцы.

Тишина длилась, казалось, целую вечность. Только скрипка плакала о чём-то своём, не обращая внимания на людские страсти.

Гурам стоял, тяжело дыша. Он был в бешенстве, но где-то в глубине сознания мелькнула мысль: если он нападёт сейчас, здесь, прилюдно, это будет убийство свидетелей. А если убьёт Руслана – война станет неизбежной, и Москва, хоть и обещала не вмешиваться, может передумать. Слишком рискованно. Пока.

Он усмехнулся – через силу, через злость, через желание разорвать этого спокойного хромого на куски.

– Ладно, – сказал он, поправляя пиджак. – Ладно. Весело тут у вас. Но мне такой цирк не нравится.

Он поднял стул, поставил на место, сел. Жестом велел своим садиться.

– Вано, вино где? Я жду.

Вано, появившийся с бутылкой в руках, растерянно замер, но быстро сориентировался и начал разливать.

Гурам взял бокал, отпил глоток, посмаковал. Потом, не глядя на Руслана, бросил в пространство:

– Воздух здесь полезный, Руслан. Особенно для старых ран. Лечись. И уезжай.

Он залпом допил вино, встал, бросил салфетку на стол и, не оборачиваясь, пошёл к выходу. Его люди потянулись за ним. Через минуту веранда опустела – только официанты засуетились, убирая со стола, за которым только что сидел Гурам, да посетители начали робко возвращаться на свои места.

Руслан сидел неподвижно. Алёна смотрела на него, боясь дышать.

– Руслан… – прошептала она.

Он медленно поднёс бокал к губам, допил вино. Поставил бокал на стол. Посмотрел на неё – и в глазах его была такая усталость, что у неё сжалось сердце.

– Поехали в номер, – сказала она. – Пожалуйста.

Он кивнул. Подозвал официанта, расплатился – щедро, не глядя на счёт. Встал, опираясь на трость. Алёна взяла его под руку, и они пошли к выходу – медленно, как старики, хотя обоим было далеко до старости.

Кузя и ребята двинулись следом, держа дистанцию, но готовые ко всему.

На улице уже стемнело. Горели фонари, пахло цветами и пылью. Где-то вдалеке играла музыка – та же самая, что и вчера, вальс из парка.

– Руслан, – Алёна остановилась, заглянула ему в глаза. – Что теперь будет?

Он молчал долго. Потом погладил её по щеке – осторожно, будто боялся разбить.

– Теперь будет то, что должно быть, – сказал он тихо. – Ты не бойся. Я справлюсь.

– Я не за себя боюсь, – прошептала она.

– Знаю.

Он обнял её одной рукой, прижал к себе. Над ними шумели липы, где-то в парке смеялись дети, пахло летом и счастьем. Но это счастье было чужим. А их ждала война.

Кузя подогнал машину. Руслан помог Алёне сесть, сам устроился рядом. Машина тронулась, покатила по вечернему городу, такому спокойному и красивому.

– Кузь, – сказал Руслан, не глядя на него. – Завтра собирай всех. Всех, кого сможем. Будем решать.

– Понял, командир.

Алёна сжала его руку. Руслан посмотрел на неё, попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

Война была объявлена.

ГЛАВА 4. Жена

Ночь опустилась на Пятигорск плотной, тяжёлой тканью. Где-то в парке ещё играла музыка – доносилась приглушённо, сквозь закрытые окна, но теперь это был не вальс, а что-то медленное, джазовое, с томным саксофоном. Огни города мерцали за тонкими занавесками, рисуя на потолке причудливые узоры из света и тени.

Алёна лежала с открытыми глазами и смотрела в этот потолок уже который час.

Рядом спал Руслан. Спал – громко сказано. Метался, ворочался, вздыхал во сне, скрипел зубами так, что у неё сердце сжималось. Простыня сбилась, одеяло наполовину сползло на пол, подушка валялась где-то в ногах. Левая нога – вернее, то, что от неё осталось, – дёргалась в судорожных движениях, будто даже во сне он пытался бежать.

Она знала этот сон. Он снился ему почти каждую ночь. Война.

Алёна осторожно приподнялась на локте, чтобы лучше видеть его лицо. При свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь занавески, оно казалось высеченным из камня – резкие морщины, глубокие складки у рта, заострившиеся скулы. Но сейчас, во сне, когда мышцы расслабились, она увидела в нём того мальчишку, каким он был когда-то, до всего этого. До войны, до крови, до тюрем, до хромоты.

Она протянула руку и осторожно, едва касаясь, провела пальцами по его виску, по седой пряди, по щеке, заросшей щетиной. Руслан вздохнул во сне, повернул голову на подушку, и скрип зубов прекратился. Лицо разгладилось, стало спокойнее.

– Спи, родной, – прошептала Алёна. – Спи, я рядом.

Она продолжала гладить его по голове, как маленького ребёнка, который боится темноты. И думала. Думала о том, как они сюда попали. О том, какой ценой далось это спокойствие, которого на самом деле не было. О том, что ждёт их завтра.

Три года назад. Город N, Тверская область.

Воспоминания приходили обрывками, как старая, засвеченная плёнка.

Вот она сидит на скамейке в городском парке – пыльном, неухоженном, с облупившимися скамейками и клумбами, на которых давно ничего не росло. Книга в руках – Булгаков, «Мастер и Маргарита», зачитанная до дыр. Единственное спасение от реальности, где всё было серым, унылым и безнадёжным.

Вот она возвращается домой – в коммуналку, где пахнет щами и сыростью. Отец уже пьян, сидит на кухне, трясущимися руками наливает себе очередную порцию. Увидев её, отводит глаза – стыдно, но поделать с собой ничего не может. Долги растут, он занимает, у кого попало, а отдать не может. Алёна работает в библиотеке за копейки, этих денег едва хватает на еду, не то, что на расплату с кредиторами.

Вот тот вечер. Звонок в дверь – резкий, требовательный. Отец бледнеет, прячется в комнате, приказывает не открывать. Но дверь старая, хлипкая, и через минуту её выбивают ударом ноги.

Трое. Крепкие, наглые, в спортивных костюмах. Один с битой, двое с пустыми руками – им оружие не нужно, они и так страшны. Они входят в прихожую, затаптывая грязными ботинками половичок, который Алёна сама связала крючком.

– Где папаша? – спрашивает тот, что с битой. – Должок пришли забрать.

Алёна стоит перед ними, загораживая проход в комнату. Ей страшно – так страшно, что подкашиваются ноги. Но она не двигается. Просто смотрит в эти наглые глаза и молчит.

– Ты глухая? – бита поднимается, упирается ей в плечо. – Отойди, говорю.

И тут дверь, которая осталась открытой, снова открывается. Широко, без стука.

На пороге стоит мужчина с тростью.

Алёна запомнила эту картину на всю жизнь. Он стоял в проёме, чуть опираясь на трость, и свет из подъезда падал на него сзади, делая фигуру почти чёрной, нереальной. Она не видела его лица – только силуэт. Но что-то в этом силуэте было такое, от чего у троих бандитов мгновенно пропала вся наглость.

– В чём дело? – спросил он тихо. Так тихо, что Алёна едва расслышала.

– А ты кто такой? – тот, что с битой, попытался набычиться, но голос дрогнул.

Мужчина не ответил. Он вошёл в прихожую, и теперь Алёна увидела его лицо. Усталое, жёсткое, с глубокими морщинами и седыми висками. И глаза – такие глаза она видела только в кино про войну. Пустые. Спокойные. Страшные.

– Я спросил, – повторил он всё так же тихо. – В чём дело?

– Да папаша ихний должен нам, – вмешался второй, пытаясь придать голосу уверенности. – Ты, дядя, иди мимо, тут свои разборки.

Мужчина посмотрел на Алёну. Впервые – прямо на неё. И что-то в его взгляде дрогнуло. Совсем чуть-чуть. На секунду.

– Она тут при чём? – спросил он, кивнув на Алёну.

– А она дочка. Пусть папашу зовёт, пока мы ей вежливо предлагаем.

– Понятно.