Пётр Фарфудинов – Криминальный роман Кавказская пленница (страница 1)

Пётр Фарфудинов

Криминальный роман Кавказская пленница

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КАВКАЗСКАЯ ПЛЕННИЦА

ГЛАВА 1. Хромой ангел

Вечер опускался на Пятигорск мягко, как тёплая шаль на плечи уставшей женщины. Горы на горизонте ещё хранили золотую кайму уходящего солнца, но город внизу уже зажигал свои огни – робко, поодиночке, а потом всё смелее, пока вся долина не засияла россыпью бриллиантов на чёрном бархате ночи.

Руслан стоял на балконе люксового номера санатория «Источник» и смотрел на этот свет. Трость с массивным серебряным набалдашником привычно упиралась в пол, принимая на себя часть веса, который левая нога держать уже не могла. Тридцать семь ступеней от лифта до номера – он считал их каждый раз. Врачи говорили: «Разрабатывайте, Руслан Андреевич, разрабатывайте». А он думал: «На хрена? Чтобы быстрее бежать на тот свет?»

В стекле балконной двери отразился его силуэт. За сорок пять – сорок пять и было, но выглядел он на все пятьдесят пять, а то и больше. Глубокие морщины на лбу прорезала не столько жизнь, сколько мысли. Тяжёлые, как валуны. Седина на висках – не модная, благородная, а какая-то пепельная, словно время посыпало его голову золой перегоревших лет. Он не любил смотреться в зеркала. Там всегда оказывался кто-то чужой – уставший, сломанный, но всё ещё опасный, как старый волк, который уже не может догнать оленя, но перегрызёт глотку любому, кто подойдёт слишком близко.

Тело под дорогой, но небрежно надетой рубашкой хранило память о каждом ударе судьбы. Шрамы – вот его настоящая биография. Пулевые, ножевые, один от осколка на плече, другой – длинный, наискось через ребра, оставленный заточкой в давней разборке ещё в девяностых. Но самый страшный был скрыт. Там, где левая нога заканчивалась ниже колена, уступая место протезу из высокотехнологичного пластика и титана. Чечня. 2000 год. Засада на горной дороге. Он тогда вытащил троих раненых, прежде чем граната решила, что нога ему больше не нужна. Медаль «За отвагу» где-то в сейфе, в Нижневартовске, пылится. А протез – вот он, напоминает каждый день, что ангелы всё-таки существуют. Только хромые.

Но сейчас Руслан не думал о войне. Не думал о шрамах. Не думал о том, что Кузя, его правая рука, уже полчаса торчит в холле с каменным лицом, дожидаясь, когда шеф соизволит принять доклад.

Руслан думал о ней.

Алёна сидела в кресле-качалке, которое он сам перетащил с веранды на балкон. Укрытая пледом – тонким, несмотря на тёплый вечер, потому что она всё время мёрзла, даже летом, – она дремала, чуть склонив голову набок. Книга выскользнула из ослабевших пальцев и лежала на коленях, раскрытая где-то посередине. Ахматова. «Реквием». Руслан не понимал стихов, но эту книгу он видел в её руках часто. Особенно по ночам, когда ей не спалось.

Алёна. Жена. Слово-то какое непривычное для него. За сорок пять лет он привык к другим словам: «авторитет», «смотрящий», «положенец». А «муж»… Это было что-то из другой жизни. Чужой. Светлой. Которую он не заслужил.

Он смотрел на неё и вспоминал.

Три года назад. Городишко в Тверской области, названия которого он даже не запомнил. Какая-то разборка с местной шантрапой, которая посмела не поделиться с людьми Руслана. Мелочь, но принцип есть принцип. Он приехал сам – тогда ещё на двух ногах, хотя хромота уже давала о себе знать, – чтобы поставить щенков на место.

Воняло в том городишке свалкой и дешёвым пивом. Местный «цеховик», папаша какой-то девчонки, задолжал крупно. И когда люди Руслана пришли к нему домой, чтобы напомнить о долге чести, дверь открыла она.

Руслан помнил этот миг до сих пор, как фотографию. Старая дверь, обитая дерматином. Тусклая лампочка на лестничной клетке. И она – в халате, наброшенном поверх майки, с мокрыми после душа волосами и глазами такими синими, что у него перехватило дыхание.

Она не закричала. Не упала в обморок. Она посмотрела на троих амбалов с битами, на него – с тростью и холодным взглядом – и спросила тихо: «Вы кого-то ищете?»

За её спиной заскулил отец, спрятавшийся в комнате. А она стояла на пороге, загораживая собой этот вонючий притон, и смотрела прямо в глаза Руслану.

Он тогда подумал: «Таких не бывает. Таких придумывают поэты, чтобы было о ком писать».

Он вошёл. Разобрался с отцом быстро – тот был тряпка, не стоящий внимания. А её… он забрал. Просто сказал: «Собирайся. Поживёшь пока у меня».

Она не спросила «зачем?». Не спросила «почему я?». Она только кивнула, накинула куртку поверх халата и села в машину. Потом, уже в дороге, Руслан понял: ей было всё равно. В том аду, где она жила, любой исход казался лучше. Она просто выбрала его. Или не выбрала, а покорилась судьбе.

Сначала она была вещью. Красивой, тихой, удобной вещью, которая не мешала, не задавала вопросов, ждала его с «дел» и грела постель. Так прошёл месяц. Два.

А потом он поймал себя на том, что спешит домой. Что думает о ней среди перестрелок и дележа денег. Что покупает ей книги – целые стопки книг, потому что однажды увидел, как она плачет над стихами, и понял: это единственное, что делает её счастливой.

В ту ночь, когда ему прострелили плечо, и он, истекая кровью, думал только об одном: «Успею ли попрощаться?». Кузя привёз его к ней, к Алёне, потому что везти в больницу было нельзя. И она, эта тихая библиотекарша, с руками, которые никогда не держали ничего тяжелее книг, достала пулю, зашила рану обычной иголкой и кипячёной ниткой, и двое суток сидела рядом, меняя повязки и вытирая пот с его лба.

Когда он очнулся, она спала в кресле, такая же, как сейчас, укрытая пледом. И он понял, что пропал. Что этот хрупкий человек с синими глазами стал единственным, за что он готов умереть. Или убить. Что, впрочем, для него было одно и то же.

Из парка, расположенного внизу, за сотню метров от санатория, донеслись звуки музыки. Городские репродукторы, замаскированные под старинные фонари, каждый вечер транслировали классику. Сейчас играл вальс. Какой именно, Руслан не знал – в музыке он разбирался плохо, на слух не имел, – но мелодия была тягучей, печальной и прекрасной.

Он почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Чёрт знает что. Сорок пять лет, две ходки, пятнадцать трупов за спиной (официально – ни одного, неофициально – считай, не пересчитаешь), а тут вальс из репродуктора – и слёзы. Старый дурак.

Он подошёл к креслу, стараясь ступать бесшумно, хотя протез всё равно чуть поскрипывал. Алёна спала глубоко, доверчиво, как ребёнок. Руслан наклонился, поправил сползший с плеча плед, укутал её плотнее. Потом осторожно, едва касаясь, поцеловал в лоб. Кожа её пахла чем-то родным – то ли ромашкой, то ли просто чистотой. Тем, чего в его жизни никогда не было до неё.

– Спи, родная, – прошептал он одними губами.

Музыка лилась из темноты, огни города мерцали внизу, горы молчаливыми стражами сторожили горизонт. Руслан сделал шаг назад, ещё раз посмотрел на спящую жену, и на миг ему показалось, что всё это – не с ним. Что где-то есть другая жизнь, где он не Руслан Хромой, не авторитет, не убийца. Где он просто мужчина, который стоит на балконе и слушает вальс, пока его жена спит в кресле-качалке.

Стеклянная дверь балкона отъехала в сторону с тихим шорохом. Руслан вздрогнул, мгновенно возвращаясь в реальность. Тело напряглось, рука машинально сжала набалдашник трости – там, под серебром, в потайной кнопке, ждал своего часа тонкий, как игла, стилет из дамасской стали.

– Шеф, – раздался тихий голос. – Прости, что отрываю.

Кузя стоял на пороге балкона, загораживая своим массивным телом свет из номера. Бывший старший сержант ВДВ, а ныне – телохранитель, водитель, советник и просто друг, которого Руслан ценил больше, чем иных родственников. Кузя умел появляться бесшумно, несмотря на свои сто двадцать килограммов, и умел исчезать так же незаметно. Сейчас он стоял, виновато опустив глаза, но Руслан знал: если Кузя пришёл сам, значит, дело дрянь.

Руслан кивнул в сторону комнаты, давая знак отойти от балкона, чтобы не разбудить Алёну. Они прошли в гостиную номера – просторную, безвкусно-роскошную, с позолотой на всём, к чему можно было прилепить позолоту. Руслан опустился в кресло, вытянул протез, давая ноге отдых. Кузя остался стоять – так было заведено.

– Докладывай.

Кузя переступил с ноги на ногу. Это было плохим знаком. Кузя никогда не переминался.

– Гурам Церетели, – сказал он глухо. – Отказался платить.

Руслан молчал. Смотрел на позолоченную люстру, на которой, кажется, даже хрустальные подвески были под золото.

– Совсем отказался? – спросил он наконец.

– Совсем. Сказал, передай, мол, Руслану, что Кавказ – не Сибирь. Тут свои законы. И что чужие ему тут не указ.

– Чужие, – повторил Руслан, словно пробуя слово на вкус. – Значит, чужие.

Кузя ждал. Он знал своего командира: сейчас тот думает. Просчитывает варианты, ходы, последствия. Кузя видел, как Руслан устал. Видел эти морщины, эту седину, эту хромоту, которая с каждым годом становилась всё заметнее – не физически, а душевно. Кузя был рядом десять лет, с той самой Чечни, где они вместе вытаскивали раненых из-под огня. И он знал: Руслан хочет на покой. Хочет жить. С ней.

– Что скажешь, Кузьма? – спросил Руслан, не глядя на него.

– Я скажу, что щенок этот наглый, – Кузя позволил себе злость в голосе. – Молодой, амбициозный. Его люди по всему Кавминводам шастают, местных кошмарят. Денег у него много, стволов – ещё больше. Думает, что он теперь царь и бог.