Пётр Фарфудинов – Криминальный роман. Чистая клятва (страница 5)

– Все? Арсений Григорьевич, это ж сотни томов!

– Нам нужны только те, где фигурирует отделение кардиохирургии и фамилия Корзухина, – уточнила Волошина. – И, если можно, в электронном виде, для ускорения.

Соболев помедлил, на лице его мелькнуло что-то похожее на досаду, но он тут же взял себя в руки.

– Конечно-конечно. Марат Хасанович! – крикнул он в открытую дверь. – Распорядитесь, чтобы подготовили всё по запросу московских коллег.

Алиев, сидевший в приемной, поднялся, коротко кивнул и исчез.

– Пока готовят, может, осмотрите наш город? – предложил Соболев. – Краеведческий музей у нас замечательный, собор…

– Мы подождем здесь, – твердо сказал Ветров. – Работа прежде всего.

Наступила неловкая тишина. Соболев прошелся по кабинету, сел в кресло, постучал пальцами по столу.

– Арсений Григорьевич, Елена Дмитриевна, – начал он другим тоном, без прежнего подобострастия. – Давайте сразу расставим точки над i. Я понимаю, Москва есть Москва. Но у нас тут своя специфика. Мы работаем, преступность раскрываем, с областью взаимодействуем. Если у вас есть какие-то сигналы – давайте обсудим их по-человечески. Может, не надо ворошить то, что спокойно лежит?

Ветров посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.

– Владислав Андреевич, вы хотите мне предложить закрыть проверку, не начав?

– Я хочу предложить сотрудничество! – Соболев повысил голос, но тут же сбавил тон. – Чтобы не тратить ваше и наше время. Поймите, у нас тут каждый год куча жалоб от родственников. Все хотят найти виноватого. А врачи, знаете ли, не боги. Ошибаются. Лечат как могут. И если за каждую ошибку сажать – кто работать будет?

– Если ошибка, то и вопросов нет, – спокойно ответила Волошина. – Мы именно это и проверяем: ошибки это или преступления.

– Ах, преступления! – Соболев усмехнулся. – Девушка, вы в своем уме? Врач, который полжизни людям отдал, – преступник? У нас Корзухин – гордость области. Он такие операции делает, что в Москве не всякий возьмется. И вы хотите его за решетку?

– Мы хотим установить истину, – поправил Ветров. – И прошу вас, Владислав Андреевич, не мешать нам это делать. Иначе разговор продолжим в другом месте.

Соболев осекся. Понял, что перегнул палку.

– Извините, – буркнул он. – Переживаю просто за наших врачей. Работа у них адская. Но раз надо – значит, надо. Получите свои документы. Копайте.

Документы принесли через час. Три картонные коробки, набитые папками. Ветров и Волошина устроились в пустом кабинете, предоставленном им на третьем этаже, и начали разбирать содержимое.

Работа закипела. Волошина листала дела с профессиональной скоростью, фиксируя в блокноте фамилии, даты, обстоятельства смертей. Ветров занимался юридической стороной – изучал постановления об отказе, искал процессуальные нарушения.

К обеду у Волошиной сложилась первая картина.

– Арсений Григорьевич, посмотрите, – она положила перед ним несколько дел. – Горелова Тамара Ивановна, смерть через четверо суток после операции. Диагноз: острая сердечная недостаточность. Но в истории болезни – несоответствия. Записи сделаны разными почерками, даты перепутаны. Описание операции – трафаретное, как под копирку. И главное: стент, который якобы поставили, американский, но в документах нет его номера партии.

– Могли не записать?

– Обязаны записать. Это расходный материал высшей категории, каждый стент на учете. А тут – пусто. Как будто его и не было.

Она взяла другое дело.

– Морозов Сергей Леонидович. Операция полгода назад. Стент поставили, через месяц – повторный инфаркт, экстренная операция, удаление тромба. Пациент выжил, но стал инвалидом, левая рука не работает. В истории болезни – та же картина. Нет номера партии стента. И приписка: «Интраоперационное кровотечение, несовместимое с продолжением манипуляций». Красивая формулировка, правда?

– Что она означает?

– Что врач не признает своей ошибки. Кровотечение – оно само, понимаете? Анатомическая особенность. Не я сосуд повредил – это у него сосуд такой хрупкий оказался.

Ветров нахмурился.

– Сколько таких?

– Пока пять. И это только за последний год. Если копнуть глубже – думаю, наберется десятка два-три.

Ветров откинулся на спинку стула, потер переносицу.

– Елена Дмитриевна, а есть способ доказать, что стенты были другие? Не те, что записаны?

– Теоретически – да. Если найти склад, где они хранятся. Если найти свидетелей, кто видел, что ставили на самом деле. Если… – она помедлила. – Если наш информатор согласится говорить.

Ветров кивнул. Он думал о том же.

– Ладно. Работаем дальше. А вечером… вечером подумаем, как выйти на контакт с тетей Зиной.

Пока Ветров и Волошина разбирали документы в прокуратуре, в областной больнице шла своя жизнь.

Родион Борисович Корзухин проводил плановый обход отделения. Шесть палат, двадцать пациентов. Каждому – улыбка, каждому – пара ободряющих слов, каждому – осторожное, но уверенное прикосновение руки. Он был само обаяние. Медсестры заглядывали ему в рот, пациенты млели, молодые интерны ловили каждое слово.

– Родион Борисович, а у меня после операции шов побаливает, – пожаловалась пожилая женщина из третьей палаты.

– Голубушка, – Корзухин присел на край кровати, взял ее руку в свою. – Это нормально. Мы же с вами живого человека резали, не манекен. Заживет – и боли пройдут. Вы главное – таблетки принимайте, которые я прописал. И гулять побольше, по коридору. Движение – жизнь.

Женщина закивала, счастливая, что сам Корзухин уделил ей внимание.

Он вышел в коридор, лицо его тут же изменилось. Улыбка исчезла, глаза стали холодными, колючими. К нему подошел главврач Лукин, отвел в сторону.

– Родион, у нас проблема.

– Какая?

– Москва приехала. Следователь из СК и прокурор-криминалист. Проверку начали. Уже документы из прокуратуры забрали, наши отказные дела.

Корзухин нахмурился.

– И что с того? У нас всё чисто.

– Чисто-то чисто, но мало ли. – Лукин оглянулся. – Соболев звонил, предупредил. Сказал, копают упорно. Особенно одну фамилию спрашивают – Горелова.

У Корзухина дрогнул уголок рта. Всего на секунду. Потом лицо снова стало непроницаемым.

– Горелова? Это которая умерла? Ну, умерла и умерла. Сердце, знаешь ли, не железное.

– Ты мне это не рассказывай. Я знаю, что у тебя там со стентами. Если копнут глубже…

– Никто не копнет, – отрезал Корзухин. – Все документы в порядке. Свидетелей нет. А те, кто могли бы что-то сказать, – молчат. И будут молчать. Ты проследи, чтобы наши люди лишнего не болтали.

Лукин кивнул, но на лице его осталась тревога.

– И еще, Родион. Эта, из Москвы, Волошина, завтра к нам собирается. С проверкой документации.

– Пусть приходит, – усмехнулся Корзухин. – Встретим как дорогую гостью. Экскурсию проведем, всё покажем. В архив сводим. А в архиве у нас, сам знаешь, всё подчищено. Эмма Борисовна постаралась.

Он развернулся и пошел в ординаторскую, оставив Лукина в коридоре.

В ординаторской было пусто. Корзухин сел за свой стол, открыл ящик, достал маленький блокнот в кожаном переплете. Там были записи. Даты, фамилии, суммы. Его личная бухгалтерия.

Он пробежал глазами по строчкам. Горелова Тамара – бракованный стент, оплата 150 тысяч (доля Лукина). Морозов Сергей – китайский стент, осложнение, инвалидность, оплата 80 тысяч. Петренко Иван – смерть через неделю, оплата 200 тысяч (срочный заказ, особые условия).

Двадцать три фамилии за два года. Двадцать три человека, которых больше нет или которые никогда не будут здоровы.

Он закрыл блокнот, спрятал его в сейф за спиной, набрал код.

Потом достал телефон, нашел нужный номер, написал сообщение:

«У нас гости. Проверь свои каналы. Узнай, кто мог настучать».

Ответ пришел через минуту:

«Уже работаю. Думаю, это Нестеренко. Старая грымза из операционной. Слишком много видит».

Корзухин усмехнулся. Нестеренко. Ну конечно. Кто же еще.

Он набрал другой номер.