Пётр Фарфудинов – Криминальный роман. Чистая клятва (страница 3)
Она вела свой собственный учет. В маленькой тетрадке в клеточку, купленной в обычном канцелярском магазине, она записывала даты операций, имена пациентов и марки стентов, которые, как она видела, реально использовал Корзухин. А рядом, в другой колонке – те марки, которые были списаны по документам.
Расхождения накапливались. За полгода их набралось на два десятка. Двадцать пациентов, которым вместо дорогих американских стентов поставили дешевый китайский ширпотреб. А может, и брак. Она не знала наверняка, но догадывалась.
Она боялась. Боялась потерять работу, боялась за свою жизнь, боялась, что ее просто уберут, как ненужного свидетеля. Но еще больше она боялась молчать.
Каждую ночь ей снилась Тамара Горелова. Она стояла в белом больничном халате, бледная, с провалившимися глазами, и молча смотрела на Нестеренко. Ничего не говорила, просто смотрела. И этот взгляд жег сильнее любых слов.
Нестеренко понимала: если она ничего не сделает, эти глаза будут сниться ей до самой смерти. А потом, на том свете, придется отвечать и перед Тамарой, и перед Богом, и перед собственной совестью.
Она открыла ноутбук, который подарил ей сын на прошлый Новый год. Нашла в интернете сайт Генеральной прокуратуры Российской Федерации. Там был раздел «Для обращений». Она долго думала, что написать. Потом, решившись, начала печатать.
Она не стала писать свое имя. Написала только то, что знала: название больницы, фамилию врача, фамилии погибших пациентов, схему подмены стентов, участие главврача Лукина, связи с прокуратурой области. Она написала про лингвистические фальсификации, про то, как переписывают истории болезни, превращая преступление в «особенности клинической картины».
Она написала правду.
А в конце приписала: «Я боюсь за свою жизнь. Прошу провести проверку. Если это письмо станет известно местным властям, меня убьют. Умоляю, пришлите людей из Москвы. Только они могут остановить этот конвейер смерти».
Она нажала кнопку «Отправить» и долго сидела, глядя на экран. Потом закрыла ноутбук, подошла к иконе в углу комнаты, зажгла свечу и перекрестилась.
– Господи, прости меня, грешную. Если что не так сделала – прости. Но больше молчать не могу.
За окном кружил снег. Город Приозерск спал, не зная, что тишина его скоро будет взорвана. Что из Москвы уже едут те, кто не умеет молчать. Что для кого-то эта зима станет последней.
А Виктор Горелов в эту ночь тоже не спал. Он сидел на кухне, пил холодный чай и смотрел на фотографию жены. Тамара улыбалась ему снимком десятилетней давности, молодая, красивая, живая.
– Я узнаю правду, – пообещал он ей. – Я узнаю, что с тобой сделали. И пусть мне никто не верит, пусть все против меня. Я узнаю.
Он не знал, что где-то в Москве, в здании на Большой Дмитровке, это письмо уже распечатывают и передают в отдел особо важных дел. Не знал, что следователь Арсений Ветров уже держит в руках этот тонкий листок и хмурит лоб, вчитываясь в строчки. Не знал, что прокурор-криминалист Елена Волошина уже открывает карту области, ищет на ней маленький городок Приозерск и думает: «Что же там у вас происходит?»
Он ничего этого не знал. Но что-то изменилось в воздухе этой ночью. Что-то сдвинулось. Мертвая вода, стоявшая годами, начинала потихоньку шевелиться.
Глава 2. Чужаки
Ночь заканчивалась. В Приозерске начиналось серое, холодное утро. А в Москве, за тысячу километров от него, день только вступал в свои права.
Арсений Ветров перечитал анонимное письмо в третий раз. Оно было напечатано на простой бумаге, без шапки и подписи, но каждая фраза в нем дышала такой болью и такой убежденностью, что сомнений не оставалось: это не ложь, не клевета, не попытка свести счеты. Это крик о помощи.
Он набрал внутренний номер.
– Елена Дмитриевна? Зайдите ко мне. Есть разговор.
Через минуту дверь открылась, и в кабинет вошла молодая женщина в строгом темно-синем костюме. Елена Волошина, прокурор-криминалист, специалист по особо сложным делам, касающимся медицинских преступлений. Умная, цепкая, с аналитическим складом ума и репутацией человека, который умеет находить то, что другие прячут.
– Читайте, – Ветров протянул ей письмо.
Волошина села напротив, углубилась в чтение. Ветров наблюдал за ней. Видел, как меняется выражение ее лица – от обычного рабочего интереса до настороженности, потом до тревоги, потом до холодной, сосредоточенной злости.
– Это не первый сигнал из этого региона, – сказала она, дочитав. – Я наводила справки. За последние три года оттуда приходило еще три жалобы. Все спущены на местный уровень. Все закрыты с формулировкой «отсутствие состава».
– Значит, система работает, – кивнул Ветров. – И работает отлаженно.
– Более чем. Посмотрите на даты. Первая жалоба – четыре года назад. Потом тишина. Потом еще одна – два года. И снова тишина. А теперь это. Кто-то очень хочет, чтобы мы вмешались. И этот кто-то очень боится. Смотрите, как написано: «Если письмо станет известно местным – меня убьют». Она не шутит, Арсений Григорьевич.
– Она? – переспросил Ветров. – Почему вы решили, что женщина?
– Стиль. Обороты. Эмоциональность, сдерживаемая профессиональной привычкой к точности. Скорее всего, медицинский работник со стажем. Медсестра или врач, но не главный, не начальник. Кто-то, кто видит всё изнутри, но не имеет власти это остановить.
Ветров задумался. Он уже немолод, за плечами десятки сложных дел, командировки в горячие точки, расследования против самых изощренных преступников. Но медицинские преступления – особая статья. Там, где другие убивают ножом или пистолетом, эти убивают скальпелем и равнодушием. И доказать это труднее всего.
– Что предлагаете? – спросил он.
– Ехать, – коротко ответила Волошина. – Неофициально, под видом плановой проверки. Взять с собой минимум людей. Никого не предупреждать. Появиться внезапно. И начать копать.
– А если там действительно всё так, как описано? Если круговая порука – не фигура речи, а реальность?
– Тогда нам придется туго. Но выбора нет. Если это письмо правдиво, там каждый день гибнут люди. А мы здесь сидим и думаем.
Ветров встал, подошел к окну. Москва просыпалась под серым ноябрьским небом. Где-то там, за горизонтом, лежал Приозерск. Маленький город, о котором он никогда не слышал. Город, где врач-убийца носит маску спасителя, а те, кто должен защищать закон, прикрывают преступления.
Он обернулся к Волошиной.
– Готовьте документы. Через три дня вылетаем. И, Елена Дмитриевна…
– Да?
– Если этот Корзухин действительно то, что о нем пишут, я его лично за решетку упеку. Чего бы мне это ни стоило.
Волошина кивнула и вышла. А Ветров еще долго смотрел в окно, думая о том, что ждет их в этом забытом Богом городе. Он не знал, что очень скоро его слова станут пророческими. Что борьба с системой окажется тяжелее, чем он предполагал. Что на кону будут не только карьера и свобода, но и жизнь.
Но он был готов. Потому что иначе нельзя.
Самолет Москва – Приозерск совершал рейс раз в три дня. Маленький «Сухой Суперджет» с обшарпанными креслами и вечно неработающим кондиционером трясло на воздушных ямах так, что пассажиры, привыкшие к местным авиалиниям, бледнели и хватались за подлокотники.
Арсений Григорьевич Ветров летел спокойно. За годы работы в Следственном комитете он привык к командировкам в такие дыры, куда и аисты не залетают. Приозерск на их фоне выглядел даже прилично: областной центр, полмиллиона населения, несколько заводов, университет, театр. По документам, которые он изучил перед вылетом, город считался вполне благополучным. По документам.
Рядом с ним, у иллюминатора, сидела Елена Дмитриевна Волошина. Ветров украдкой наблюдал за ней. Она смотрела вниз, на проплывающие под крылом бескрайние снежные поля, и о чем-то напряженно думала. Тонкие пальцы машинально перебирали край планшета, в котором лежали распечатки анонимного письма и результаты первичного анализа.
Ветров знал Волошину по совместной работе всего два года, но уже успел оценить ее уникальные способности. В Главном управлении криминалистики СК ее считали лучшим специалистом по медицинским делам. Она не просто знала, как должны выглядеть правильно оформленные истории болезни – она чувствовала фальшь на интуитивном уровне. Ее заключения по лингвистическим экспертизам не раз становились основой для приговоров в самых сложных делах о врачебных ошибках, которые на самом деле ошибками не были.
– Волнуетесь? – спросил он, чтобы нарушить молчание.
Волошина обернулась, чуть улыбнулась.
– Не волнуюсь. Просчитываю.
– И что насчитали?
– То, что нам здесь не обрадуются. Смотрите, Арсений Григорьевич. Письмо пришло анонимно, но с точными данными. Значит, источник внутри. Если источник внутри, значит, есть, кому сливать информацию. Местные, скорее всего, уже знают, что мы вылетели. У них есть свои люди в Москве?
– Вряд ли. Но у них есть служба безопасности аэропорта, дежурные в администрации, знакомые в транспортной полиции. Отследить прибытие двух московских чиновников – не проблема.
– Вот именно. Поэтому нас встретят. Вопрос – как?
Ветров усмехнулся.
– С цветами и хлебом-солью, Елена Дмитриевна. С хлебом-солью и фальшивыми улыбками.
Аэропорт Приозерска встретил их пронизывающим ветром и мелкой снежной крупой, колючей, как песок. Пока спускались по трапу, Волошина зябко повела плечами – московское пальто оказалось слабовато для местных морозов.