Пётр Фарфудинов – Криминальный роман. Чистая клятва (страница 2)

– Установка.

Процедура шла своим чередом. Стент вошел в сосуд, раскрылся. Корзухин смотрел на монитор. Идеально. Если бы не трещина, которую никто и никогда не увидит.

– Кровоток восстановлен, – объявил он. – Завершаем.

Через сорок минут Тамару Горелову перевели в реанимацию. Корзухин снял перчатки, вымыл руки и вышел в коридор, где его уже ждал Виктор.

– Ну что, Виктор Степанович? – Корзухин снова надел маску доброго доктора. – Операция прошла успешно. Ваша жена сейчас в реанимации, под наблюдением. Мы сделали всё возможное.

– Спасибо вам, доктор! – Виктор схватил руку Корзухина, сжал ее, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза. – Спасибо огромное! Век не забуду!

– Ну что вы, это моя работа, – Корзухин мягко высвободил руку. – Завтра уже сможете увидеть ее. А сейчас поезжайте домой, отдохните. Ей нужен покой, и вам тоже.

Виктор уехал. А Корзухин вернулся в ординаторскую, открыл свой ноутбук и внес запись в «особую» таблицу: «Горелова Т.И. – стент китайский, брак. Прогноз: негативный в течение 2-4 недель. Оплата получена (доля от Лукина)».

Он закрыл файл, откинулся на спинку кресла и посмотрел в окно на падающий снег. Хороший день. Удачная операция.

Валентина Сергеевна Нестеренко не спала вторую ночь. После операции Гореловой она сидела в ординаторской и смотрела в одну точку. Что-то было не так. Что-то царапало изнутри, не давало покоя.

Она видела, как Корзухин в тот момент, когда должен был брать стент, сделал какое-то странное движение. Ей показалось, или он действительно достал стент не из лотка, а из кармана? Но этого не могло быть. Зачем? У них же есть все необходимые расходники.

Она попыталась отогнать сомнения. Корзухин – светило, гордость больницы, лучший хирург области. Его портрет висит на доске почета. Он выступает на конференциях, его цитируют в журналах. Он не может… не должен…

Но мысль не уходила. Она грызла ее, как старая, но невылеченная боль.

Нестеренко работала в этой больнице тридцать пять лет. Начинала еще в советское время, когда медицина была бедной, но честной. Когда врачи не делили пациентов на нужных и ненужных. Когда клятва Гиппократа была не пустым звуком. Она помнила времена, когда за ошибку могли лишить диплома, а за умышленный вред – посадить.

Она помнила и другого Корзухина. Десять лет назад, когда он только пришел в больницу молодым, талантливым, горящим глазами хирургом, она радовалась за него, учила его, как мать, передавала опыт. Он был другим. Чутким, внимательным, заботливым. А потом что-то случилось. Годы, успех, деньги… или что-то другое. Он словно выгорел изнутри, оставив лишь оболочку.

Нестеренко вздохнула и решила проверить. Она открыла журнал учета расходных материалов. По документам, на операцию Гореловой был списан один стент американского производства, партия номер 447B, стоимостью 312 000 рублей. Всё чинно, благородно.

Но она своими глазами видела, что в операционной, перед началом, на лотке лежал точно такой же стент. И куда он делся? Почему она не помнит, чтобы его утилизировали?

Старая медсестра закрыла журнал и посмотрела на часы. Половина третьего ночи. В отделении тихо, только аппараты пищат в такт дыханию пациентов. Она встала и пошла в палату реанимации, где лежала Горелова.

Тамара спала, подключенная к капельницам, с монитором, отслеживающим сердечный ритм. На экране бежала ровная зеленая линия. Пульс – шестьдесят восемь, давление – сто двадцать на восемьдесят. Пока всё хорошо.

Нестеренко поправила одеяло, коснулась руки пациентки. Та была теплой. Живой.

– Держись, милая, – прошептала медсестра. – Держись.

А на душе скребли кошки. Она чувствовала: случится беда. И ничего не могла с этим поделать.

Тамара Горелова умерла на четвертые сутки после операции.

В три часа ночи у нее резко упало давление, монитор заверещал, сигнализируя о критическом состоянии. Дежурная реанимационная бригада бросилась спасать, но было поздно. Сердце остановилось. Запустить его снова не смогли.

Виктору позвонили в шесть утра. Он не спал всю ночь, ждал, когда можно будет поехать в больницу, и сам снял трубку.

– Виктор Степанович? – голос в трубке был официальным, казенным. – Это из областной больницы. Примите наши соболезнования. Ваша жена скончалась. Приезжайте, нужно забрать документы и оформить…

Дальше Виктор не слушал. Трубка выпала из рук, он сполз по стене на пол и завыл. Страшно, глухо, по-звериному. На этот вой выскочила из своей комнаты Аня, увидела отца, сидящего на полу, и всё поняла без слов.

– Папа… – прошептала она, подходя к нему. – Папочка…

Она обняла его, и они сидели так вдвоем на холодном полу, в темноте, под утро, пока за окном начинался новый день – первый день их жизни без Тамары.

Похороны прошли тихо, скромно, как и жила семья Гореловых. Родственники, соседи, несколько коллег Виктора с автобазы. От больницы пришла официальная бумага с соболезнованиями, подписанная главным врачом Лукиным. И отдельно – большой венок с лентой: «От коллектива отделения кардиохирургии».

Виктор смотрел на этот венок и чувствовал, как внутри закипает что-то темное, непонятное, чему он не мог дать названия. Благодарность? Злость? Отчаяние?

На поминках к нему подошел мужчина в сером пальто, представился помощником прокурора, вежливо выразил соболезнования и между делом спросил:

– А вы претензий к врачам не имеете? Может, жалобу писать будете?

Виктор посмотрел на него мутными от водки и слез глазами.

– Какие претензии? – спросил он. – Врачи же старались. Сам Корзухин оперировал. Светило. Спасибо им сказать надо, а не претензии писать.

– Ну-ну, – кивнул помощник и отошел.

А через три дня Виктору позвонил адвокат. Тот самый, который когда-то помогал ему с оформлением наследства после смерти родителей. Адвокат сказал странные вещи.

– Виктор Степанович, я понимаю, вам сейчас тяжело, – начал он осторожно. – Но есть один момент. Ко мне обратилась одна женщина. Медсестра из той больницы, где лечилась ваша жена. Она просила не называть ее имени. Она говорит, что есть сомнения в качестве оказанной помощи. И советует вам запросить историю болезни и провести независимую экспертизу.

– Какую экспертизу? – не понял Виктор. – Зачем? Врачи же спасали.

– Виктор Степанович, – адвокат вздохнул. – Я ничего не утверждаю. Просто передаю информацию. Если хотите разобраться – запросите документы. Если нет – дело ваше.

Виктор долго думал. Дочь Аня, услышавшая этот разговор, подошла к нему и сказала:

– Папа, сделай это. Для мамы. Если всё было нормально – экспертиза это подтвердит. А если нет… мы должны знать правду.

Через неделю Виктор получил на руки копию истории болезни жены. Толстая пачка листов, исписанных медицинскими терминами, которые он с трудом понимал. Он отвез документы адвокату, тот передал их независимым экспертам.

Ответ пришел через месяц.

В заключении говорилось, что смерть наступила в результате острого тромбоза стента, вызванного, предположительно, дефектом самого изделия. Однако установить, был ли дефект заводским или стент был поврежден при установке, экспертиза не могла – для этого нужны были дополнительные исследования, которые провести уже невозможно, так как тело захоронено.

И самое главное: в истории болезни имелись следы исправлений и несоответствий. Некоторые записи были сделаны разными почерками, даты не совпадали, а описание хода операции было настолько общим, что не позволяло понять, кто именно и что именно делал.

Виктор перечитывал заключение и чувствовал, как внутри закипает ярость. Значит, врали? Значит, что-то скрыли? А этот добрый доктор Корзухин с его улыбкой и теплыми словами – он тоже врал?

Он пошел в прокуратуру. Написал заявление. Приложил заключение экспертизы. Сдал всё в канцелярию и стал ждать.

Ждал он два месяца.

Ответ пришел за подписью следователя Алиева – того самого, что когда-то приезжал к нему после похорон. В ответе было сказано, что в ходе доследственной проверки не выявлено признаков состава преступления. Смерть пациентки Гореловой Т.И. наступила в результате тяжелого заболевания, оперативное вмешательство проведено в соответствии с установленными стандартами, жалоб от родственников не поступало (на момент проверки). В возбуждении уголовного дела отказано.

Виктор перечитал бумагу раз пять. «Жалоб не поступало». А он только что жалобу написал! Как же не поступало? Он схватил телефон, набрал номер следователя.

– Слушаю, – раздался усталый голос Алиева.

– Это Горелов! По делу жены! Вы что там написали? Я же жалобу подавал!

– Подавали, – согласился Алиев. – После того как проверка уже началась. И потом, ваша жалоба учтена. Но она не меняет сути. Нет состава – нет дела. Всего доброго.

Он повесил трубку.

Виктор стоял посреди комнаты, сжимая в руке бумагу, и чувствовал, как мир вокруг рушится. Система, которую он считал справедливой, оказалась стеной. Глухой, непробиваемой стеной. И за этой стеной осталась правда о смерти Тамары. Правда, которую он никогда не узнает.

Валентина Сергеевна Нестеренко сидела в своей маленькой квартирке на окраине Приозерска и смотрела в окно. За окном шел снег – такой же, как в тот день, когда привезли Горелову. Прошло уже три месяца. Три долгих, тяжелых месяца.

Она знала, что Горелов пытался судиться. Знала, что ему отказали. Знала и то, что Корзухин продолжал оперировать, а пациенты продолжали умирать. Не часто, не слишком заметно, но достаточно, чтобы у Нестеренко не осталось сомнений.