Пётр Фарфудинов – Крик Перепела (страница 4)
– Брось ты это, Коля. До добра не доведет.
– А до добра меня уже ничто не доведет. Мне бы дело сделать. Завод взять. Край подмять. А там… там видно будет.
Он спрятал пакетик, сел за стол, налил водки.
– Завод, говоришь, алмаз? – спросил он, глядя в рюмку. – Значит, надо брать. А кто там сейчас?
– Директор Круглов. Старый, честный, упертый. Не подмажешь.
– А через кого можно?
Мутай задумался:
– Есть один. Иванцов. Снабженец. Хитрожопый, но свой. Через него можно попробовать.
– Пробуй, – кивнул Младенец. – А я тут… присмотрю.
Он опрокинул рюмку, даже не поморщившись. Встал.
– Поеду я. Дела.
Вышел, не попрощавшись.
Мутай остался один. Сидел, смотрел на недопитую бутылку, на остатки еды. Думал.
Младенец сдавал. Это было видно. Наркотики, нервы, пуля в голове – все это делало его опасным. Опасным непредсказуемо. С таким можно идти в разведку, но нельзя строить империю.
А империю строить надо.
Мутай налил еще коньяку, выпил медленно, смакуя.
Заринск. Кокс. Химия.
Это будет его.
В это же время в Заринске Иванцов сидел в своей квартире и пересчитывал деньги.
Квартира у него была хорошая – трехкомнатная, в новом доме, с евроремонтом. Мебель импортная, стереосистема «Акай», телевизор «Панасоник» – редкость по тем временам.
Жена спала. Иванцов не мог уснуть.
Сегодняшний разговор с Кормачевым не давал покоя. С одной стороны – мужик упертый, афганский, с такими сложно. С другой – именно такие и нужны. Честные, но загнанные в угол. У честных, когда их прижимает, сдают тормоза.
Иванцов знал это по себе.
Он тоже когда-то был честным. Работал на заводе, вкалывал, верил в светлое будущее. А потом увидел, как воруют другие. Как директорский сынок ездит на «Волге», купленной на казенные деньги. Как начальник снабжения строит дачу из заводского леса. Как парторг пьет коньяк в обеденный перерыв, прикрываясь партсобраниями.
И тогда Иванцов понял: система лжива. Если все воруют, почему я должен быть честным?
Сначала мелко: списать лишний ящик гвоздей, продать знакомым. Потом крупнее: вагон досок, партия шифера. А теперь – вагон серы.
Сера – это серьезно. Химическое сырье, дефицит. На черном рынке – золото.
Если пройдет вагон, можно будет не работать вообще.
Но без Кормачева не обойтись. Только он имеет доступ к списанию. Только его подпись отведет глаза ревизорам.
Иванцов отложил деньги, прошел на кухню, налил чаю. Смотрел в окно на спящий город.
«Коршун, Коршун, – думал он. – Сломаем мы тебя. Всех ломали. И тебя сломаем».
Утром Кормачев пришел на завод раньше обычного.
Ночью почти не спал. Ворочался, думал, вспоминал Афган, горы, выстрелы, кровь. Там все было просто: вот враг, вот свой, вот приказ. Здесь – темный лес.
В цехе уже кипела работа. Грохотали механизмы, шипел пар, люди в касках сновали между агрегатами. Завод жил своей жизнью, не спрашивая разрешения у политиков и бандитов.
Кормачев прошел в свой кабинет – маленькую комнатушку с облупившейся краской и старым сейфом. Сел за стол, открыл график.
План на месяц. Нормы выработки. Заявки на сырье.
Все как всегда.
Но внутри уже что-то изменилось. Как будто трещина пошла по стеклу. Маленькая, незаметная, но фатальная.
В дверь постучали.
– Войдите.
Вошел пожилой рабочий, дядя Гриша, из ветеранов. Сел на стул, тяжело вздохнул.
– Витя, дело есть.
– Слушаю, дядя Гриша.
– Ты меня знаешь, я не жалобщик. Всю жизнь на заводе, с самого пуска. Но сейчас… невмоготу.
– Что случилось?
– Сын у меня, Витя. В дурную компанию попал. К тем пацанам, что у ДК тусуются. Граф этот, сука, его под себя подмял. Деньги требует. А где взять? Я зарплату третий месяц не получаю.
Кормачев нахмурился:
– Сколько требует?
– Сто рублей. Говорит, в общак сдай, тогда спокойно жить будешь. А не сдашь – сына твоего, мол, найдем. Он же, падла, знает, что я за сына любого порву. Вот и давит.
– А сын что?
– Сын боится. Сам уже не рад, что связался. Хочет уйти, а они не пускают. Бьют, если отказывается.
Кормачев встал, подошел к окну. Смотрел на дымящие трубы, на серое небо.
– Дядя Гриша, я помогу. Только не сегодня. Сегодня мне самому разобраться надо.
– Спасибо, Витя. – Старик встал, пожал руку. – Ты держись. Мы за тобой, заводчане, стеной стоим. Не дадим в обиду.
Вышел.
Кормачев смотрел на дверь и думал: а кто кого должен защищать? Я их или они меня?
Завод гудел, работал, дышал. Люди верили, что все образуется. Что перестройка, что рынок, что новое время – это временно. Перетерпим.
Кормачев знал: не временно. Это навсегда.
Он достал из сейфа конверт с деньгами, который вчера вернул директору, а сегодня нашел в почтовом ящике. Иванцов не сдавался.
Три тысячи.
Полгода зарплаты.
Кормачев положил конверт обратно. Закрыл сейф.
Позвонил в Барнаул.
– Алло, это Кормачев из Заринска. Мне нужен Мутай.
Трубка молчала секунду. Потом голос сказал: