Пётр Фарфудинов – Крик Перепела (страница 5)
– Жди. С тобой свяжутся.
Кормачев положил трубку и посмотрел на свои руки. Руки были спокойны. Не дрожали.
В Афгане он тоже не дрожал перед боем.
Глава 3
Звонок
Через два дня Кормачева вызвал директор.
– Садись, Виктор. Разговор есть.
В кабинете Круглова было накурено. Сам директор выглядел еще хуже, чем в прошлый раз – осунулся, глаза красные.
– В Барнауле стрельба, – сказал он без предисловий. – Вчера ночью. У ресторана «Алтай». Двух человек убили. Говорят, Младенца хотели завалить, но он ушел.
Кормачев молчал.
– Ты чего звонил туда? – Круглов посмотрел прямо. – Мне сообщили. Ты набирал Мутаю.
– Набирал.
– Зачем?
– Хотел понять, кто за Иванцовым стоит. И кто против нас идет.
Круглов вздохнул тяжело:
– Дурак ты, Виктор. Влез в такое… Теперь они тебя не отпустят. Особенно если узнают, что ты с Мутаем связался. Младенец таких не прощает.
– А я не к Младенцу шел.
– Какая разница! Они теперь враждуют. А ты между ними. Знаешь, что с теми бывает, кто между?
– Знаю. В Афгане между своими и чужими не было.
– Здесь Афган почище будет. – Круглов встал, подошел к сейфу, достал бутылку коньяка. – Давай выпьем. За упокой души. Нашей с тобой.
Налил две рюмки. Выпили молча.
– Я ухожу, Виктор, – сказал Круглов. – Пишу заявление. По состоянию здоровья. Сердце шалит.
– А завод?
– А что завод? Завод переживет. Все переживет. А мы с тобой – нет.
Он посмотрел на Кормачева, и в глазах была усталость человека, который слишком долго держал удар.
– Бери семью и уезжай, Витя. Пока не поздно. В деревню, к родственникам. Здесь скоро такое начнется…
– А вы?
– А я старый. Мне терять нечего. А у тебя дети.
Кормачев молчал. Потом сказал:
– Не уеду.
– Почему?
– Потому что завод. Потому что люди. Потому что, если мы все разбежимся, они нас всех и сожрут. И не бандиты даже. А время.
Круглов посмотрел на него долгим взглядом.
– Ну, смотри. Я предупредил.
Вечером Кормачев шел домой той же дорогой. Возле ДК опять стояли пацаны.
Граф был на месте. Сидел на корточках, курил. Увидел Кормачева, встал, преградил дорогу.
– Слышь, Коршун. До тебя дошли слухи?
– Какие?
– Про дядю Гришу. Сынка его.
– Что с ним?
– А ничего. Жить будет. Если ты умным будешь.
Кормачев шагнул к нему. Пацаны подобрались, но Граф остановил их взмахом руки.
– Не кипишуй, дядя. Я по делу. Есть разговор.
– Валяй.
– Ты в Барнаул звонил. Мутаю. А Младенец этого не любит. Очень не любит. Он меня попросил тебе передать: не лезь не в свое дело. Сиди в своем цехе, вари свой кокс. И проблем не будет.
– А если не сяду?
– Тогда проблемы будут у всех. У тебя, у твоей Нади, у Пашки твоего, у двойняшек. Жалко девчонок, правда? Такие маленькие.
Кормачев схватил его за горло. Рванул на себя. Граф захрипел, забился.
– Слушай меня, щенок. Тронешь моих – я тебя голыми руками порву. Найду где угодно. Понял?
Граф хрипел, пытался вырваться. Пацаны кинулись было, но Кормачев прижал его спиной к себе, закрываясь.
– Всем стоять! – рявкнул он. – Или ему кирдык.
Они стояли. Смотрели злыми глазами, но подойти боялись.
Кормачев отпустил Графа. Тот отлетел в сторону, хватанул воздух ртом, закашлялся.
– Ты… ты псих, – прохрипел он. – Тебе конец.
– Посмотрим, – сказал Кормачев и пошел дальше.
А за спиной уже щелкал затвор. Кто-то из пацанов достал обрез.
– Граф, давай я его…
– Нет, – остановил Граф. – Не здесь. Не сейчас. Потом.
Он смотрел вслед удаляющемуся Кормачеву и улыбался криво, по-звериному.
– Потом, Коршун. Очень скоро.
Глава 4
Общак
В Заринске в ту зиму было холодно.
Морозы стояли под сорок. Трубы лопались, машины не заводились, люди жгли в печках всё, что горело. Завод работал, но на пределе – угля не хватало, кокс шел с перебоями.
В городе появились новые лица.