Пётр Фарфудинов – Крик Перепела (страница 3)
– Откуда?
Граф усмехнулся, кивнул в сторону завода:
– Оттуда. Химия, дядя. Большие деньги.
– Завод государственный.
– Был государственный. Скоро ничей будет. А потом – наш.
Кормачев шагнул к нему. Пацаны подобрались, но Граф остановил их взмахом руки.
– Ты, Коршун, не кипятись. Я тебе по-человечески говорю. Время меняется. Мы меняемся. Хочешь жить – умей вертеться. А хочешь героя из себя строить – строй. Только герои долго не живут. Тем более в Заринске.
Он развернулся и пошел к ларьку. Пацаны потянулись за ним.
Кормачев стоял на ветру, смотрел им вслед, и впервые за долгие годы ему стало по-настоящему холодно.
Дома ждала Надя с новостью:
– Витя, Пашка сегодня из школы пришел – синяк под глазом. Говорит, подрался.
– С кем?
– Со старшеклассниками. Те деньги требовали. На общак, говорят, сдавай. А он отказался.
Кормачев прошел в комнату. Сын сидел за столом, делал уроки. При появлении отца втянул голову в плечи.
– Покажи.
Пашка поднял голову. Левый глаз заплыл, под скулой – багровый кровоподтек.
– Кто?
– Да так… пацаны.
– Имена.
– Граф, – тихо сказал Пашка. – Он теперь в школе главный. Всех построил. Кто не платит – бьют.
Кормачев сел рядом.
– А ты?
– А я не плачу. Ты учил: не бойся, не сдавайся, за правое дело стой.
Кормачев обнял сына. Прижал к себе. Чувствовал, как колотится сердце – маленькое, горячее, живое.
– Молодец, – сказал он. – Правильно.
И подумал: а правильно ли?
В Афгане он знал, где враг, где свой. Здесь все смешалось. Директор завода предлагает закрывать глаза на воровство. Снабженцы тащат вагонами. Пацаны в «адидасе» строят школы. Государство, за которое он воевал, рассыпается в труху.
Где правда? Где свой? Где враг?
Он вышел на крыльцо. Закурил – первый раз за полгода. Смотрел на дым, на звезды, на огни завода, который никогда не спал.
И думал о том, что война, оказывается, не кончилась. Просто сменила форму.
Глава 2
Смотрящие
В Барнауле в тот же вечер решались судьбы.
Ресторан «Алтай» на проспекте Ленина считался лучшим в городе. Хрусталь, белые скатерти, официанты в смокингах. Цены такие, что простому инженеру не потянуть – месячная зарплата за ужин.
В отдельном кабинете сидели трое.
Нурухман Мамыров – Мутай – был похож на восточного князя, случайно занесенного в сибирскую глушь. Дорогой костюм, золотые часы «Ролекс», перстни на пальцах. Лицо спокойное, даже сонное, но глаза острые, как бритва. Когда он смотрел на человека, тому хотелось провалиться сквозь землю.
Напротив сидел Николай Кузьмин – Младенец.
Кличку он получил за странную привычку: когда нервничал, начинал сосать палец, как грудной ребенок. Говорили, что после ранения в голову у него что-то повредилось. Но те, кто видел его в деле, знали: Младенец опасен, как загнанный в угол волк. Худой, нервный, с дергающимся глазом, он пил водку стаканами, но не пьянел.
Третий был гостем. Приезжий из Москвы. Представительный, в очках, с мягкими интеллигентными манерами. Говорил тихо, но так, что каждое слово врезалось в память.
– Ситуация, господа, следующая, – говорил москвич. – Союзное руководство теряет контроль. Республики потянули одеяло на себя. Вам, здесь, в Сибири, нужно определяться. Либо вы остаетесь с Россией, либо…
– Мы и так Россия, – перебил Мутай.
– Россия Россией, но власть теперь будет на местах. Край, область, район. Кто контролирует ресурсы, тот контролирует всё.
– А мы что, не контролируем? – усмехнулся Младенец. Глаз дернулся сильнее. – Лес наш, вагоны наши, мясо тоже через нас идет.
– Лес, мясо – это хорошо, – кивнул москвич. – Но есть химия. Кокс. Металл. Без металла нет заводов. Без заводов нет страны. А без страны – нет вас.
Он помолчал, давая словам улечься.
– Алтайский коксохимический – это алмаз. На него уже смотрят из Кемерова. Из Новокузнецка. Из Москвы. Если вы упустите его, вас сомнут.
Мутай налил коньяк. Выпил, не чокаясь.
– А что ты предлагаешь?
– Я ничего не предлагаю. Я информирую. А предлагать будете вы сами.
Москвич встал, одернул пиджак.
– Мне пора. Поезд через час. Думайте, господа. Время не ждет.
Он вышел, оставив после себя запах дорогого одеколона и тяжелую тишину.
Мутай и Младенец сидели молча. Каждый думал о своем.
– Ну что, Коля? – спросил наконец Мутай. – Делить будем?
– А чего делить? – Младенец дернул щекой. – Завод наш. Край наш. Кто сунется – получит.
– Получит, – согласился Мутай. – Только сунутся многие. И не все с пустыми руками. У кемеровских свои люди в Москве. У новокузнецких – свои. А у нас?
– У нас – Алтай.
– Алтай – это красиво. Но Москва решает.
Младенец встал, прошелся по кабинету. Подошел к окну, посмотрел на ночной город. Огни проспекта Ленина, троллейбусы, редкие прохожие. Обычная жизнь, которая ничего не знала о том, что решается в эту минуту.
– Мутай, – сказал он не оборачиваясь, – я воевал за эту землю. Кровь проливал. Меня здесь каждая собака знает. И ты знаешь. Мы вместе начинали. Вместе поднимемся. Или вместе ляжем.
– Вместе, – кивнул Мутай. – Только ты, Коля, с головой не дружишь. Дерганый стал. Спишь плохо.
– А ты бы спал хорошо, если б тебе пулю в башку не достали? – Младенец резко обернулся. Глаза горели. – Я каждую ночь ту пулю чувствую. Она там, внутри. Шевелится. Иногда кажется – сейчас лопнет голова. А ты про сон говоришь.
– Лечиться надо.
– Чем лечиться? Наши врачи? Москва лечит? Нет, Мутай. Только белый порошок помогает. – Он достал из кармана маленький целлофановый пакетик, повертел в пальцах. – Вот мое лекарство.
Мутай поморщился: