Пётр Фарфудинов – Крик Перепела (страница 2)

В центре стоял Дом культуры «Строитель». Афиша: «Танцы. Вход 1 руб. Играет ВИА „Контраст“».

Возле ДК курили пацаны. Лет по пятнадцать-шестнадцать. Один, самый рослый, в спортивном костюме «Адидас» с тремя полосками, проводил Кормачева взглядом.

– Слышь, дядя, – окликнул он. – Закурить не найдется?

Кормачев остановился. Посмотрел на пацана.

– Не курю.

– А че такой серьезный?

– А че мне веселиться?

Пацан усмехнулся, сплюнул сквозь зубы. Трое его приятелей засмеялись.

– Слышь, Граф, – сказал один из них, мелкий, с бегающими глазами, – это ж начальник цеха с КХЗ. Коршун, кличут.

Граф – тот самый, в «Адидасе» – присвистнул:

– О, Коршун. Слышал. Афганский. Воевал, говорят.

– Воевал, – подтвердил Кормачев.

– И чего? Помогло?

– А тебе чего надо, парень?

Граф подошел ближе. Вблизи оказался совсем молодой – лет семнадцать, не больше. Но глаза уже не детские. Пустые, наглые, с прищуром.

– Мне, дядя, ничего не надо. Я сам даю. Кому надо.

Он полез в карман, вытащил пачку «Мальборо», закурил, выпустил дым в лицо Кормачеву.

– Ты на заводе смотри, дядя. Там скоро новые хозяева будут. Мы, например.

Кормачев взял его за грудки. Легко, как пушинку, приподнял над землей.

– Слушай меня, щенок. Я семь лет на заводе. Я его строил. Я за него воевал – не здесь, так там, где настоящие мужики кровь проливали. А ты… Ты еще сопли не утер, а уже «хозяева».

Он опустил Графа на землю. Тот отряхнулся, но глаз не отвел. Наоборот, улыбнулся криво:

– Сильный, дядя. Уважаю. Но время покажет.

– Время уже показывает, – сказал Кормачев и пошел дальше.

А за спиной слышал смех и слова, брошенные вдогонку:

– Коршун… ничего. Обломаем крылья.

Директор завода, Илья Матвеевич Круглов, сидел в кабинете с лицом человека, которого каждую ночь давят кошмары. Крупный, седой, с тяжелой челюстью, он когда-то казался несгибаемым. Теперь сгибался под грузом проблем.

– Садись, Кормачев, – кивнул он. – С чем пришел?

Кормачев положил на стол конверт.

– Иванцов приходил. Вот.

Круглов раскрыл конверт, посмотрел на пачки денег, не считая. Закрыл.

– Знаю. Он и ко мне приходил.

– И что?

– А то. Время такое, Виктор. – Круглов встал, подошел к окну. – Мне Москва спустила план. А чем выполнять? Оборудование изношено, сырья нет, люди бегут. В кооперативы бегут, в челноки, в бандиты. Ты знаешь, сколько у нас за прошлый месяц уволилось? Сто двадцать человек. Сто двадцать! А нам кокс давать. Краю нужен кокс.

– И что, Илья Матвеевич? Воровать начнем?

Круглов обернулся резко:

– А ты мне другой выход предложи! Предложи!

Кормачев молчал.

– Иванцов – шестерка, – продолжил Круглов уже спокойнее. – За ним люди стоят. Серьезные люди. Из Барнаула. Они уже половину края под себя подмяли. Лес, вагоны, мясо. Теперь до нас добрались.

– И что? Отдадим завод?

– Не отдадим – разнесут. Ты не знаешь, что сейчас в Барнауле творится. Война. Настоящая. Стреляют каждую ночь.

Кормачев сел на стул. Смотрел на директора, и впервые за много лет не знал, что сказать.

– Я Иванцову отказал, – наконец произнес он.

– Правильно, – кивнул Круглов. – Только он все равно свое возьмет. Другими руками. А тебя, Виктор, я попрошу… Ты мужик крепкий, в обиду завод не дашь. Присмотри тут. За людьми. За порядком.

– Я начальник цеха, а не сторож.

– Теперь все мы сторожа. – Круглов тяжело опустился в кресло. – Ладно, иди. Деньги эти… в партком сдай. Пусть оформят как спонсорскую помощь детскому саду.

Когда Кормачев вышел из проходной, уже темнело.

Октябрь. Холодно. Ветер гнал по асфальту первые снежинки, перемешанные с угольной пылью. Заринск пах заводом – коксом, химией, железом. Этим запахом пропиталось все: одежда, волосы, еда, сны.

У остановки толпился народ. Ждали автобус. Автобусы ходили редко, по расписанию, которое никто не соблюдал.

Кормачев решил идти пешком.

Шел мимо пятиэтажек, мимо деревянных бараков, мимо кооперативного ларька, где продавали что-то непонятное в ярких упаковках – жвачку, импортные сигареты, лимонад «Пепси» по три рубля за бутылку. Возле ларька толклись те же пацаны. Граф сидел на корточках, курил, сплевывал.

Увидел Кормачева, кивнул:

– Здорово, дядя. Идешь?

– Иду.

– А мы стоим. Думаем.

– О чем?

– О жизни. – Граф встал, подошел. В темноте глаза блестели. – Слышь, дядя, а че правда, что ты в Афгане людей убивал?

– Правда.

– Страшно было?

– Страшно.

– А щас не страшно?

Кормачев остановился. Посмотрел на пацана. На его «адидас», на золотую цепочку, на наглую улыбку.

– А чего мне бояться? Я свое отбоялся.

– Зря, – сказал Граф серьезно. – Щас самое страшное начинается. Бабки решают. А у кого бабок нет, тот говно.

– У тебя есть?

– Будут.