Пётр Фарфудинов – Крик Перепела (страница 1)
Пётр Фарфудинов
Крик Перепела
Глава
Крик Перепела
ЧАСТЬ 1. ЗАРИНСК. ХИМИЯ И ЖИЗНЬ (1988–1991)
Глава 1
Город, которого нет на картах
В тот год, когда Михаил Сергеевич Горбачев впервые заговорил о перестройке вслух, так что услышала вся страна, Заринск еще называли Сорокино, Сорокинского района .
Станция Заринск. Поселок. Узел.
Потом дали статус города, чтобы привязать к нему великую стройку – Алтайский коксохимический завод. Химия должна была кормить край. Химия должна была дать уголь, кокс, тепло. Химия дала жизнь.
Виктор Кормачев приехал сюда в восемьдесят третьем, через год после Афгана. Дембельнулся старшим лейтенантом, орден Красной Звезды зажал в кулаке так крепко, что до сих пор на ребре ладони оставалась вмятина – не расслаблялся.
– Ты чего, Коршун, все время кулаки сжимаешь? – спрашивала жена Надя, когда он возвращался с ночной смены.
– Привычка, – отвечал он и гладил ее по голове ладонью, специально разжимая пальцы.
Надя была маленькая, светловолосая, с вечной усталостью в глазах, но с такой сибирской упертостью, что могла в одиночку поднять троих детей, корову, огород и еще успеть в ночную смену на молокозаводе.
– Витя, – говорила она, ставя перед ним тарелку щей, – опять Иванцов заходил. Говорит, дело есть.
– Какой Иванцов?
– Снабженец с твоего завода. Хитрый, как таракан. Глаза бегают.
Кормачев хлебал щи деревянной ложкой, думал о своем. О том, что заводу нечем платить зарплату. О том, что директор вчера собрал начальников цехов и сказал: «Мужики, крутитесь сами. Берите подряды. Открывайте кооперативы. Государство нам больше не поможет».
– Государство, – хмыкнул тогда Кормачев. – А кто мы сами? Не государство разве?
Директор посмотрел на него устало:
– Ты, Кормачев, еще молодой. Не понимаешь. Государство теперь там, где деньги. А денег у государства нет.
Иванцов пришел на следующий день.
Сергей Иванцов был из той породы людей, которые умеют появляться вовремя. Ни рано, ни поздно. Именно тогда, когда от него уже ждут, но еще не успели забыть.
– Виктор Степанович, – пропел он, просовывая голову в дверь проходной. – Мир вашему дому.
– Заходи, раз пришел.
Иванцов был одет не по-заводски: импортный плащ, ботинки на микропоре, при галстуке. Пахло от него одеколоном «Шипр» и еще чем-то неуловимо чужим – то ли валютным магазином, то ли рестораном.
– Я по делу, Виктор Степанович. По серьезному делу.
– Слушаю.
– Вы, я знаю, в Афгане были. Орден имеете. Человек вы решительный. А у нас тут, – он оглянулся на дверь, – понимаете, время такое. Кто не успел, тот опоздал.
– К чему не успел?
– К деньгам, Виктор Степанович. К большим деньгам.
Кормачев молчал. Он умел молчать так, что собеседник начинал нервничать. В Афгане научился: слово – пуля, выпустил – не поймаешь.
– Вагон серы, – выдохнул Иванцов. – Списать можно. Технически. У нас в цехе пересортица, недовложения, фонды… Я все пробил. Товар идет на Алма-Ату, а пойдет… в другое место.
– В какое?
– Это не ваша забота. Ваша забота – подписать бумаги. Получите долю. Хорошую долю. Заводу – тоже перепадет, не обидим.
Кормачев встал. Подошел к окну. За окном дымили трубы, грохотали составы, люди в ватниках тащили ломики и лопаты – обычная заводская жизнь.
– Ты понимаешь, что предлагаешь? – спросил он не оборачиваясь.
– Понимаю. Работу.
– Работу? Это воровство, Иванцов. Уголовный кодекс. Статья.
– Виктор Степанович, – Иванцов подошел ближе, задышал в затылок, – какой кодекс? Вы газеты читаете? Там теперь кооперативы разрешили. Частная инициатива. Рынок. А у нас что? Завод стоит, люди без зарплаты сидят, дети голодные. Мы не воруем – мы выживаем.
Кормачев резко обернулся:
– Ты перед детьми своими эти речи толкай. Перед собой. Я в Афгане за державу воевал. За эту самую, которая теперь, по-твоему, умерла.
– Она и умерла, – тихо сказал Иванцов. – Только вы, Виктор Степанович, последний, кто этого не заметил.
Он положил на стол пухлый конверт.
– Здесь три тысячи. Задаток. Подумайте. Я зайду через три дня.
И вышел, оставив после себя запах одеколона и тяжелое, липкое чувство предательства.
Ночью Кормачев не спал.
Лежал на спине, смотрел в потолок, слушал, как дышат дети в соседней комнате. Сын Пашка, одиннадцать лет. Дочки-двойняшки, восемь. Спали в обнимку, как кутята.
Надя повернулась, положила руку ему на грудь:
– Витя, не мучайся. Откажи ему.
– Отказал уже.
– А конверт?
– Верну. Завтра.
Надя помолчала. Потом сказала тихо, в темноту:
– В магазине масла нет вторую неделю. Сахар по талонам. Колбаса – только если в горкоме знакомые.
– Прорвемся.
– А Пашка в школу в чем пойдет? Ботинки прохудились. Новые – шестьдесят рублей.
Кормачев молчал.
– Я не про то, – быстро сказала Надя. – Ты не думай. Я за тобой хоть в огонь. Просто… страшно, Витя. Время такое. Все вокруг куда-то бегут, хватают, тащат. А мы как стояли, так и стоим.
– Стоять тоже надо уметь, – сказал Кормачев. – Не все бегом.
Он обнял жену, прижал к себе. Чувствовал, как бьется ее сердце – часто, тревожно.
– Спи, Надюха. Утро вечера мудренее.
Но сам не спал до рассвета.
Утром он пошел к директору.
Дорога на завод лежала через весь поселок. Точнее, через город – Заринск уже назывался городом, хотя, по сути оставался большим поселком. Деревянные дома с резными наличниками, огороды, сараи, и среди этого – новые пятиэтажки, построенные для заводчан.