Пётр Фарфудинов – Когда уходит тишина (страница 3)

– По делу, – Лев показал удостоверение. – Следователь Холмогоров. Исчезновение гражданина Березина. Есть вопросы.

– Степаныч? – Зинаида Павловна перекрестилась. – Царство ему небесное, если он уже там. А если ещё здесь – пусть найдётся. Хороший был человек. Тихий. Только последнее время странный: всё слушал что-то в бане. У него баня своя, во дворе. Говорил, вода в трубах рассказывает ему истории.

– Какие истории?

– Не сказал. Сказал – страшные. Про то, что под башней живёт не вода, а память. И что каждый, кто пьёт из того колодца, начинает слышать чужие жизни. А потом перестаёт слышать свою.

Лев записал это в блокнот. Потом поднялся на второй этаж.

Дверь в комнату Веры была приоткрыта. Он постучал костяшками, вошёл.

Она сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в окно. На коленях у неё лежал потрёпанный дневник в кожаном переплёте. Рядом – пуговица. Обычная, перламутровая, с двумя дырочками.

– Вера Тихонова? – спросил Лев.

Она повернула голову. У неё были серые глаза – такие светлые, что казались почти прозрачными. И под глазами – тени. Не от бессонницы. От чего-то другого. От присутствия.

– Да, – ответила она. – А вы кто?

– Следователь Холмогоров. Мне нужно задать вам несколько вопросов о башне и о человеке по фамилии Березин. Вы его знали?

– Нет. Я здесь второй день.

– Но вы были на объекте сегодня утром. И вели себя странно. Охрана доложила, что вы вышли оттуда в состоянии шока.

Вера усмехнулась – невесело, с горечью.

– В башне странная акустика. И люк в полу. Я не ожидала.

– Люк?

– Чугунный. Ведёт вниз. По документам подвала нет. Но он есть.

Лев сел на стул у двери. Не спросив разрешения. Вера заметила это, но ничего не сказала.

– Вы архитектор, – продолжил он. – Вы должны понимать, что люк – это не архитектурный элемент. Это что-то другое. Вы его открыли?

– Нет.

– Почему?

Она помолчала. Посмотрела на дневник, потом на пуговицу.

– Потому что мне сказали не открывать.

– Кто?

– Не знаю. Голос. В голове. Или не в голове. В башне.

Лев почувствовал, как у него заледенели пальцы. Точно так же говорила Алиса за десять дней до того, как пропасть. «Мне сказали не ходить на работу. Мне сказали слушать воду. Мне сказали, что я особенная».

– Вера, – сказал он, и впервые его голос смягчился, – я не знаю, что вы ищете в этом городе. Но я знаю одно: здесь пропадают люди. Исчезают без следа. И те, кто слышит голоса, – исчезают первыми. Вы слышите голоса?

Она посмотрела ему прямо в глаза. Долго. Так долго, что Леву стало не по себе.

– Да, – сказала она. – Слышу. Капли. Сейчас. Прямо в этой комнате. Вы не слышите?

Лев замер. Прислушался. В комнате было тихо. Слишком тихо для старого дома. Ни скрипа, ни дыхания, ни ветра. Только… нет. Только тишина.

– Ничего, – сказал он.

– А я слышу, – Вера встала с кровати. Подошла к стене, прижалась ухом к обоям. – Идёт из трубы. За стеной. Кап-кап-кап. Ровно. Как метроном. И ещё – шёпот. Не разобрать слова, но интонация знакомая. Материнская.

– Ваша мать жива?

– Нет. То есть я не знаю. Она пропала пятнадцать лет назад. Так же, как ваш Березин. И как, наверное, ещё двенадцать человек за десять лет.

Лев встал. Подошёл к ней почти вплотную. Она не отстранилась.

– Откуда вы знаете про двенадцать?

– Посчитала. В интернете. В новостях. И ещё – в дневнике матери. Она оставила координаты. Заозёрный – один из них.

– Ваша мать тоже была архитектором?

– Нет. Она была… – Вера запнулась. – Она была той, кто слышал. Как я. Как, наверное, вы. Иначе вы бы не сидели сейчас здесь и не смотрели на меня так, будто я – следующая жертва.

Лев хотел возразить, но не успел.

Из коридора донёсся звук. Мокрый, чавкающий, как будто кто-то шлёпал босыми ногами по мокрому полу. Лев выглянул за дверь. Коридор был пуст. Но на полу – влажные следы. Не от обуви. От босых ступней. Маленьких, женских. Они вели от лестницы к комнате Веры и обрывались прямо у порога.

– Это не я, – сказала Вера. – Я не разувалась.

– Я знаю, – ответил Лев. – Это Алиса. Моя невеста. Она тоже оставляла такие следы за три дня до того, как пропасть.

Он достал телефон, сфотографировал следы. На снимке их не было. Только чистый пол.

– Чёрт, – выругался Лев. – Чёрт, чёрт, чёрт.

Он убрал телефон, повернулся к Вере.

– Слушайте меня внимательно. Вы сейчас в смертельной опасности. Не потому, что кто-то хочет вас убить. А потому, что вы начали слышать. У вас есть одиннадцать дней с того момента, как вы впервые услышали капли там, где их быть не может. Когда это случилось?

– Вчера. В машине. По дороге из башни.

– Значит, осталось десять. Мы должны найти, что находится под башней. И понять, как это остановить. Вы мне поможете?

Вера посмотрела на него. На дневник. На пуговицу. На мокрые следы, которые уже высыхали на глазах.

– Помогу, – сказала она. – Но при одном условии.

– Каком?

– Вы расскажете мне всё про Алису. Каждую деталь. Потому что, возможно, она ещё не исчезла навсегда. Возможно, она там, где моя мать. И если мы сможем их услышать – мы сможем их вернуть.

Лев молчал минуту. Потом кивнул.

– Договорились. Но сначала – едем в башню. Сегодня. Сейчас. И открываем этот чёртов люк.

Они вышли из комнаты. Зинаида Павловна стояла внизу лестницы, бледная, с трясущимися руками.

– Не ходите туда сегодня, – сказала она. – Вода в колодце поднялась. Это всегда перед исчезновением. Раньше люди знали – в такие дни не подходили к башне. А вы лезете сами.

– Мы будем осторожны, – сказал Лев.

– Осторожность тут не поможет, – ответила хозяйка. – Поможет только имя. Если услышите, что вода зовёт – не молчите. Назовите себя. Вслух. Чётко. Иначе вода назовёт вас сама. И тогда вы уже не вспомните, как вас звали на самом деле.

Вера и Лев переглянулись. Никто не сказал ни слова. Они вышли на улицу, сели в «Ниву» и поехали к башне.

Сзади, на заднем сиденье, кто-то вздохнул. Лев посмотрел в зеркало заднего вида – никого. Но на стекле выступил узор. Иней посреди августа. И в этом инее было выведено одно слово:

«Алиса».

Лев стиснул руль так, что побелели костяшки.

– Она здесь, – сказал он одними губами.

– Знаю, – ответила Вера. – Она всегда была здесь. Просто мы не умели слушать.