Пётр Аркуша – Вольные мореходы. Книга вторая: Проклятый меч (страница 8)
Еще немного покопавшись в вещах старика, он нашел конскую сбрую, богато украшенное седло, лук и полный колчан коротких стрел с бронзовыми наконечниками. Со стены шатра мореход снял многослойный деревянный щит, обтянутый кожей и прошитый по краю бронзовыми заклепками, а под одной из плетенок он обнаружил кремень…
Выбрав себе крепкого коня, Кану оседлал его и приторочил к седлу свой скарб. Затянув шнурком на затылке влажные волосы, мореход развел огонь и запалил шатры, все до одного. Открыв загон с овцами и лошадьми, Кану вскочил в седло. Уезжая, он обернулся и увидел желтое зарево. Слышался треск пламени, стук копыт и блеяние разбегающихся овец.
Мореход отправился по холмам на север, в сторону гор, черными исполинами вздымавшимися на фоне темно-синего неба, усыпанного множеством звезд. Конь оказался нестроптивым и послушно нес своего нового хозяина.
Кану желал лишь одного – найти древнего кузнеца и избавиться от ненавистного клинка. Но мореход понимал, что в этих землях ему еще предстоит сразиться с неведомыми врагами. И он готов был отдать часть своей жизни, лишь бы узнать, какие испытания уготовили ему коварные боги.
К середине ночи похолодало, из ноздрей коня двумя струями выходил белый пар. Во время недолгих остановок животное нетерпеливо терло передним копытом землю и фыркало. Кану чувствовал, что те, кто вырезали целое племя воинственных кочевников, находились где-то рядом. Он не сомневался, что это были его враги, и что ему еще придется сразиться с ними. Они были там, в мертвом стойбище, где-то очень близко, а он так и не смог их увидеть. Стоило ему заметить хоть одного из них и пуститься в погоню – и он догнал бы их всех и вырезал поодиночке. Так же, как они сами расправились с кочевниками, а теперь ему придется биться с ними в открытом бою – одному против многих.
Он подчинялся силе меча, которая, словно слившись с его разумом, тянула Кану на запад, в горы. Он ощущал, что в этих низкорослых, непокрытых шапками снега возвышенностях скрывалось то, что он так отчаянно жаждал отыскать.
Кану ехал в сторону гор до самого утра, пока пики не вспыхнули первыми лучами солнца, поднимавшегося над ойкуменой за спиной морехода. По холмам стелился жидкий туман. Словно дымчатый змей, он кольцами свивался в ложбинах, над звонкими ручьями, и рассеивался над плоскими залысинами, откуда Кану часто обозревал окрестности, чуть приподнявшись на стременах и прищурившись. Своим видом мореход напоминал северного наемника из Дамана или Олорга, направлявшегося в Статгард или Текмар, чтобы подороже продать свой меч богатому правителю. Его кольчуга в утренних лучах лика Веледака искрилась змеиной чешуей, а меч кроваво глядел рубиновой рукоятью.
Конь, неуклюже подпрыгивая, влез на холм, и Кану остановил его. Внизу, под ногами морехода, простерлась укрытая синим веком утренней тени ложбина. На стыке подошв холмов ее пересекал скрытый в туманной дымке ручей. Приглядевшись, Кану заметил неподалеку округлые шапки шатров. Закрыв свой левый глаз повязкой, он тронул поводья и пустил коня вскачь вниз по склону.
Стойбище кочевников встретило морехода тишиной. Кану заставил коня пересечь ручей, и животное охотно повиновалось, взметнув копытами множество брызг. Мореход соскочил на землю и заглянул в каждый шатер – все они оказались пусты. Он ожидал найти хотя бы мертвые тела, но и их не было. Куда могли уйти люди с малыми детьми, оставив весь свой скарб? Или их увели в рабство воинственные соседи? Но почему тогда победители не отдали шатры в жертву всесильным духам огня? Или кочевников похитили? Все племя разом? Сильных мужчин, привыкших держать в руках топоры и луки?
Кану задался множеством вопросов. Быстро осмотрев все вокруг, он забрался на коня и поехал вверх по противоположному склону.
Он скакал до полудня. Когда солнце начало припекать, мореход остановился у ручья и расседлал усталое животное. Конь вдоволь напился и побрел щипать траву. Кану, тем временем, ниже по течению выследил дикого козла. Опираясь копытами о шаткие камни и низко наклонив морду, тот хлебал ледяную воду. Мореходу удалось подкрасться так близко, что он видел витые рога, словно вырезанные из дерева, отражавшиеся в подернутом рябью ручье.
Кану медленно стянул со спины лук, проверил большим пальцем тетиву и извлек из колчана стрелу. Не сводя пристального взгляда с животного, он провел кончиком языка по черному перу, и оно заблестело, смоченное слюной. Затаив дыхание, Кану положил стрелу на излучину и прицелился. Он следил, чтобы совпали мутное перо, желтый, бронзовый наконечник и серое темя козла, глядевшее между широко расставленными рогами. Ветер тронул волосы морехода, огладил выбившейся из-под шнурка прядью щеку…
Прошипев, стрела глубоко впилась в бок козла. Животное тихо проблеяло и, тяжело колышась всем туловищем, запрыгало вверх. Вторая стрела прикончила его, засев в шее. Козел рухнул на влажную землю, несколько раз дернулся и затих. По его грязной, свалявшейся шерсти побежала темная кровяная струя.
Через некоторое время Кану развел у ручья костер, пожарил большой кусок мяса, насадив его на меч, словно на вертел, и быстро съел. Немного отдохнув, мореход снова двинулся в путь.
До самого вечера он ехал на север, преодолевая частые подъемы и спуски. Иногда ему приходилось спешиваться и вести коня под уздцы. Когда же золотистый лик Веледака наполовину осел в синих вершинах гор, напоминавших зубы великана, Кану остановил скакуна среди низких деревьев и огляделся. Над солнцем плыло огромное рваное облако, словно разорванный алый флаг на мачте корабля.
Путь мореходу преграждало ущелье. Над его темным, уже погруженным в ночь дном растянулась паутина тумана. Приглядевшись, мореход заметил, что с глубины ущелья к небу поднимался тонкой струйкой дым, растворявшийся над клыками гор.
Кану тронул коня и стал неторопливо спускаться по склону горы. Животное тихо приминало копытами редкую траву пробираясь среди валунов. Вскоре мореход почуял запах жилья. Конь пошевелил ушами и негромко всхрапнул. Вдалеке послышались звонкие крики детей. «Еще одно стойбище», – подумал Кану. Он облизал палец, вытянул его к небу и, почувствовав холодок, понял, что ветер дул в его сторону. Стало быть, псы кочевников не почуют его. Племя собиралось отойти ко сну. Кану решил не смыкать глаз всю ночь, следя за стойбищем. Он надеялся увидеть тех, кто свершил за него кровавую месть…
Кочевники выставили трех стражей. Они медленно бродили вокруг стойбища, не выпуская из рук топоры. Изредка они переговаривались вполголоса. К синему небу, видневшемуся в окружении четырех вершин холмов, поднимался серый дым от затушенного костра. Кану ощущал его запах. Слышалось журчание реки.
Мореход не стал открывать свой левый глаз, чтобы не выдавать себя в темноте. Сидя на земле и обняв колени, он непривычно, с напряжением, вглядывался во тьму. Ветер гладил его обнаженные руки. Часто мореход поднимал голову и смотрел на сверкающий узор звезд. Он вспоминал небо над островом Ваан – такое, каким его могли зрить лишь боги, обитавшие высоко над ойкуменой. Небесный свод казался Кану перевернутой чашей моря, его зеркальным отражением. Птицы представлялись мореходу рыбами неба, а боги – всемогущими хозяевами. Кану был уверен, что от их воли и их прихоти зависит все живое в ойкумене. Мореход, не сомневался, что именно они, боги, решают, кому жить, а кому погибнуть. Кто достоин выигрыша, а кого ждет ошейник раба. Много раз мореход пытался понять, есть ли у человека при этом своя воля? И если бы понял – то охотно поделился бы своими думами с эрнонскими мудрецами.
Глядя на небо, Кану почему-то вспомнил Лувину. В его памяти возникло то утро, когда она отдалась ему в «Золотом щите». У Кану было много женщин, и Лувина не сумела затмить многих из них своим умением дарить наслаждение мужчине. Но в воровке было что-то особенное, нечто неуловимое простым человеческим разумом. Мореход осознал, что больше ни одна женщина во всей ойкумене не будет для него так же желанна, как она.
Кану перевел взгляд на стойбище. Все было тихо, у шатров слышались тихие шаги стражей. Заблеяла овца…
С чего бы это? Мореход настороженно посмотрел на холмы. Черными горбатыми исполинами они обступали стойбище. Кану не видел ни валунов, разбросанных буйными богами по склонам, ни низкой травы, расчесанной ветром…
Только шорохи. Слева от морехода захрапел конь. Кану встал на ноги и поймал левой рукой поводья. Где-то в глубине груди нарастало неприятное волнение, древнее чувство, твердившее об угрозе…
Кану развернулся, сорвал с глаза повязку и, выхватив из-за спины меч, ударил наугад перед собой. Сталь со свистом рассекла воздух и вошла в чью-то плоть. Раздалось хлюпанье, и к ногам морехода свалилось разрубленное тело. Кану снова обернулся и увидел зеленые отблески на гладкой, словно натертой маслом, черной коже. Меч с силой ударил наискось вниз, но высек искры о встречное оружие – недлинный клинок. Мореход стиснул зубы, сделал несколько выпадов, раскрутил меч и резким движением отсек нападавшему руку. Тот завизжал и упал в траву. Мореход, как кошка, прыгнул на него сверху. Приставив меч к его худому горлу, Кану оглядел склизкое тело.