Пётр Аркуша – Вольные мореходы. Книга вторая: Проклятый меч (страница 7)
Все его тело трясло от холода. Он чуть приподнял голову и увидел, что был совершенно гол. На нем осталась лишь черная повязка на глазу, которую, видимо, кочевники не осмелились тронуть. С досады стиснув зубы, он взвыл и напряг мускулы, чтобы ослабить веревки, но лишь задергался, как пойманный волк. Кочевники снова захохотали.
К Кану подходили женщины и маленькие дети, они боязливо глазели на него и быстро убегали прочь. Его, вольного морехода, выставили напоказ, словно диковинного урода, каких растили в Естихаре и любили показывать на площадях Налрада, Шадала и Ревена.
– Вонючие псы! – со злостью процедил Кану, бешено вращая глазами. Кочевники опять заржали.
Неожиданно кто-то сзади сильным рывком поднял морехода на ноги. Кану разглядел за спинами окружавших его людей с десяток больших круглых шатров, стены которых были сшиты из шкур. Неподалеку паслись кони, а в загородке из длинных жердей блеяли пышные овцы. Женщины носили яркие юбки и плотные шерстяные рубашки, поверх которых болтались звонкие побрякушки. Мужчины были облачены в кожи и шкуры, которые служили им и одеждой, и доспехами. Все племя было низкорослым, и Кану выглядел среди кочевников великаном.
В это время шкура, прикрывавшая вход в один из шатров, откинулась, и оттуда, пригнувшись, вышел седой старец с длинной, до пояса, тонкой бородой. Он казался одет богаче остальных. Его голову украшал золотой обруч с бриллиантом. Судя по величавому и напыщенному виду, этот старик был вождем. Кочевники расступились, позволив ему подойти к пленнику. Старик пристально оглядел Кану с головы до ног. Раздув в гневе ноздри, он нетерпеливо махнул рукой и что-то рявкнул стоявшим за спиной морехода воинам. Кану охнул от удара по икрам и невольно упал на колени. Старик нагнулся и, обнажив в ухмылке желтые, гнилые зубы, потрепал Кану своей морщинистой рукой по щеке. Мореход шумно втянул через нос воздух и харкнул прямо в рожу старику. Сразу же несколько ног пнули Кану под дых. Не устояв на коленях, мореход, тяжело дыша и истекая слюной, рухнул на траву, к обутым в белую шерсть ногам старика. Вождь двинул пленника носком в лицо, и голова Кану дернулась назад. Из рассеченной губы потекла струйка крови. Мореход сплюнул и прохрипел:
– Ты не знаешь моего языка, но я скажу, что ты – кусок конского навоза…
Старик махнул рукой, воин схватил Кану за волосы и приподнял его голову. Мореход застонал от боли и посмотрел на вождя кочевников. В кроваво-красных кругах плавало его худое сморщенное лицо. В руках старик держал меч Кану и его серебряный амулет. Сунув его под нос мореходу, он что-то спросил.
– Да пошел ты… Ублюдок! Пожуй свое дерьмо! – проскрипел зубами Кану.
Старик что-то гаркнул воинам, морехода несколько раз крепко ударили в ухо и по носу и куда-то поволокли. Весь подбородок Кану был в крови – она лилась изо рта и из ноздрей. В какой-то момент он почувствовал пустоту под ногами, его вдруг отпустили, и мореход упал в глубокую яму.
Подняв голову, он различил на собой узкое горлышко света. Сверху в яму сыпались плевки и послышались громкие выкрики. Вытянув ноги на влажном земляном полу, Кану забылся на долгое время. В какой-то момент на него вылилось что-то жидкое и вонючее, и сразу грянул гогот. Мореход с трудом разлепил заплывший глаз и огляделся. Он был весь перемазан в дерьме.
– Гады! – заорал он. – Твари! Вы поплатитесь! Чтоб вы подохли! Чтоб вас разодрали демоны и скормили мясо псам! – он закашлялся.
От затхлых паров закружилась голова, и Кану вырвало. Его глаз окончательно заплыл, ничего не было видно, а в голове сильно гудело. Вскоре хохот наверху стих. Мореход хотел уснуть, чтобы хоть как-то восполнить свои силы, но ему мешала нестерпимая вонь. Вскоре, однако, сознание оставило его…
Пробудился Кану от холодного прикосновения.
– Отстаньте… – пробормотал он в бреду и внезапно встрепенулся, разбуженный собственным голосом. Наверху было темно – стояла ночь. В яму заглядывала звезда, но она давала света не больше, чем крохотный тлеющий уголь. Кану пошевелился, и в нос ударил смрад. Мореход стиснул от злости зубы, прикидывая, как с привязанными к туловищу руками снять с левого глаза повязку. Не придумав ничего лучше, он потерся лбом о земляную стену, облитую вонючей жижей, и черная ткань сползла на лоб. Зеленый свет отразился на полу и стенах ямы, скользнул тонким лучом по голубоватой стали…
Меч! Откуда он здесь? Кто его принес? Неужто его принесла сила проклятья? Как тогда, на галере Фарруха? Кану мысленно возблагодарил Нелена, и стал перетирать веревки о клинок. Вскоре путы лопнули, и мореход сбросил их с себя. Оглядев яму, Кану понял, что ему, выросшему в горах, не составит особого труда выбраться из нее.
Мореход привязал меч аарасцев своей повязкой, которой закрывал глаз, к запястью и, упираясь руками и ногами в скользкие стенки, медленно, словно паук, пополз вверх. Высунув голову из ямы, Кану оглядел темные дремлющие холмы и ощутил дуновение легкого ветерка. Было тихо, стойбище кочевников было погружено в сон. Выбравшись на притоптанную множеством ног землю, мореход отвязал от запястья меч. В голове бешено отдавалось ударами сердце.
Кану нужен был отдых, но долго лежать он себе не позволил. Сдержав шумное дыхание, мореход поднялся на ноги и взял меч. В сотне шагов виднелись круглые шапки шатров кочевников. Кану сплюнул кровью и направился к шатрам, но вдруг услышал журчание ручья и решил вначале выкупаться.
Крадучись, он двинулся на шум и, спустившись с невысокого холма, увидел небольшую речушку. Неожиданно на другой стороне, у самой воды мореход заметил чью-то тень. Или это была ночная птица? Он лег и огляделся – все казалось тихо. Ниже по течению что-то плеснуло. Кану вздрогнул, но успокоил себя – скорее всего, это была рыба. Однако у него возникло неприятное чувство, словно кто-то следит за ним из темноты. Мореход настороженно осмотрелся, но никого так и не увидел.
Бесшумно, без единого всплеска он нырнул в речушку, не выпуская из руки драгоценный меч. Течение подхватило Кану и протащило его с десяток шагов, пока он не удержался босыми ногами за скользкое холодное дно. Мореход промыл волосы илом и, когда, наконец, понял, что избавился от противного смрада, выбрался на берег. Ветер обдал обнаженное тело, Кану мгновенно продрог. Вода ледяными ручьями стекала в его волос по спине и ногам.
Стараясь согреться, Кану быстро побежал вверх по склону, к стойбищу кочевников. Трава нещадно колола его голые ступни. Несколько раз ему приходилось резко падать на землю, когда чутким ухом он улавливал звуки, казавшиеся ему чьими-то шагами. Дважды мореходу мерещилось, что вверх по соседнему склону скользят чьи-то темные фигуры, но, присматриваясь, он понимал – это были лишь игры ночных духов и теней. Тем не менее, ощущение, что кто-то наблюдает за ним, не покидало Кану. Он приподнял голову и вдруг увидел над одним из дальних холмов столб огня. Что это было? Жгло костры соседнее племя? Скакали по холмам всадники с факелами в руках? Или проказничали ночные духи? Мореход пригляделся, но огня больше не увидел. Он исчез. Растворился. Словно его и не было. Или действительно не было? Померещилось? Как, бывало, мерещились в море огоньки, манившие мореходов на скалы…
Кану ожидал, что первыми его почуют псы, которых кочевники держали для охраны стада. Ему останется только расправиться с выбегающими из шатров людьми, пока они не успеют схватиться за оружие.
Однако круглые, словно шляпки грибов, шатры были уже близко, но все оставалось тихо – псы не лаяли. Кроме того, Кану не видел дозорных. «Не похоже, что кочевники настолько глупы, чтобы не расставить дозорных вокруг стойбища…» – подумал мореход.
Внезапно впереди, в двух десятках локтей от ближайшего шатра Кану заметил чье-то неподвижное тело.
Кочевник лежал на животе, зажав в руке меч. Мореход, затаив дыхание, подкрался к нему и тронул за плечо, готовый в любое мгновение отсечь голову. Воин не пошевелился. Тогда Кану пинком перевернул его на спину и увидел широкий, залитый кровью разрез, тянувшийся через все горло. Мертвыми глазами кочевник смотрел в небо.
Мореход похолодел. У него возникла страшная догадка и, откинув полог шатра, он смело вошел внутрь. На полу лежали вповалку тела трех женщин и маленького мальчика лет пяти. Они были еще теплые. Женщинам перерезали горло, а ребенку отсекли голову. Устилавшие пол плетенки казались черными от крови.
Кану рванулся в другие шатры, но там перед его глазами предстала та же картина – заколотые и порезанные люди, вечным сном спавшие на окровавленных плетенках.
Шатер вождя оказался пуст. Мореход выскользнул из него и огляделся. У загороди, за которой виднелись курчавые бока овец, распростерлись три мертвых пса. Рядом, похрапывая, дремали кони. Все казалось спокойно. Слишком спокойно. Кану со злости сжал рукоять меча и вернулся в шатер вождя.
Перерыв его содержимое – груды железной и глиняной посуды, оружие и циновки, мореход отыскал почти все свои вещи – обрезанные по колени штаны, изъеденные морской солью сапоги, порядком изодранную тунику, кольчугу, к которой уже успел привыкнуть, кошель Нера, ножны меча и серебряный амулет – подарок матери, который был особенно дорог ему.