Пётр Аркуша – Вольные мореходы. Книга вторая: Проклятый меч (страница 11)

Кану ухмыльнулся и склонился над существом. Кожаный сапог морехода, покрытый белой каймой морской соли, прижал голову твари к земле, не давая шевельнуться. Меч вонзился в землю в кулаке перед красными глазами существа, и мореход грубо спросил на языке аарасцев:

– Что это?

Основам древнего языка Кану пытался обучить один мудрец в Статгарде, когда мореход еще был любопытен и желал получить все знания, которые только есть в ойкумене. Лучше всего Кану далось искусство владения мечом. В совершенстве постигнув его, мореход более не обращался к наукам, хотя никогда не брезговал выучить несколько слов незнакомого языка.

Существо попыталось отвернуться, спасаясь от перламутрового блеска стали, в которой черным вытянутым пятном отражалась его морда.

– Не нравится, урод! – процедил Кану. – Говори, сволочь: знаешь, что это за меч? Что это? – спросил он вновь.

– Хе-э-э-йги-и… – прохрипела тварь.

– Что? – Кану наклонился близко-близко к его издающей гнилостный запах блестящей голове и приставил меч к горлу. – Повтори, гаденыш!

Существо полными злости глазами уставилось на морехода и, выронив из рыбьего рта тягучую слюну, снова просипело:

– Хе-э-э-йги-и… – потом вдруг дернулось, и черная кровь поползла вверх по клинку от его горла. Словно меч сам притянул к себе жертву, чтобы не выдавать древних тайн. Глаза существа замутнились, в распоротом горле что-то тихо булькнуло, и черное тело обмякло. Кану поднял голову и обвел стойбище пронзительным взглядом. Вокруг морехода кольцом стояли люди. Они пристально глядели на него, не произнося ни звука.

– Проклятье! – взревел Кану, взметнув меч в воздух, и черная кровь веером брызнула с клинка. Неужто меч способен карать? А не кара ли пала на голову Нера? И меч сам может выбирать себе жертву и способен заставить замолчать любого, кого пожелает? Неужто столь могучая сила заключена в нем? И сможет ли он, полубог, совладать с этой силой? А если и сможет, то как? Какова будет этому цена? Сколько силы у Каменного Великана, выковавшего столь могучий клинок? Мореход боялся об этом даже подумать.

И еще одна мысль не давала Кану покоя. Он отчетливо слышал, как тварь произнесла слово Хейги. Но что оно означало? Место? Имя? Или же он, мореход, просто не ведал его смысла? А может, это был незнакомый язык? Вряд ли существо говорило на языке кочевников, но Кану все же позвал Гокхора и спросил. Сын Оснарка лишь беспомощно развел руками:

– Я не знаю этого слова. Может, Хейги, это имя горы или реки. Мы даем имена рекам, горам и ручьям, ведь они когда-то были живыми. Может, так делают и другие…

Кану усмехнулся про себя простоте Гокхора.

– Завтра на рассвете я отправлюсь в путь, – сказал мореход, оглядывая холмы.

– К Каменному Великану? – не скрывая страха в голосе, спросил Гокхор.

– Да, – кивнул мореход, с лязгом задвигая меч в ножны. – Я должен сразиться с собственной смертью. Я должен пересилить волю богов.

– Но волю богов не может пересилить никто… – возразил кочевник, опустившись на корточки рядом с шатром.

– Я – полубог, не забывай об этом. И наверху, на небесах, мой отец, который глядит за каждым моим шагом, и судит, достойный он или нет. Он решает, могу ли я называться его сыном и жить дальше. Если да – он дарует мне удачу, если же нет, то посылает испытания. Так что мне придется встретиться с Каменным Великаном, или как вы там его называете?

– Никто из нашего племени не осмелится отправиться с тобой в этот путь. Эта верная дорога к праотцам, – ответил Гокхор. – Но мы снарядим твоего коня и дадим тебе все, что пожелаешь – и воду, и еду.

– Все мы рано или поздно встретимся с праотцами, как они, – Кану кивнул на груды веток и сухой травы, которые кочевники сгребали в единую кучу на берегу реки. Неподалеку, в ряд, с оружием на груди, лежали семеро убитых ночью воинов. Рядом с погибшими полукругом на коленях стояли женщины и, простирая к мертвым телам руки, громко причитали. Казалось, их заунывный плач несся над холмами и долетал до самых небес, до обители богов. Мужчины продолжали терпеливо нести на погребальный костер ветви…

Когда стемнело, и на небе появились первые звезды, – все племя – от самых старых, до младенцев, которых матери качали на налитой молоком груди, собралось проводить погибших в последний путь. Оснарк что-то коротко сказал, и воины уложили тела на самую вершину будущего костра. Ветви с хрустом примялись тяжелыми, облаченными в доспехи телами.

Гокхор протянул Оснарку горящий факел. Ветер трепал желтый язык пламени, освещавший во тьме морщинистое лицо старика и стоявших рядом людей. Кану заметил, что рука вождя дрогнула. Оснарк подступил к кострищу и запалил его в трех местах. Ветер быстро разметал огонь, и красные языки пламени вскоре полезли из-под груды ветвей, облизывая острыми жалами ноги мертвецов. Резвые духи огня поднимали в небо искры. Костер разгорался, и кочевники отступали все дальше от жаркого пламени.

Неожиданно в толпе раздался тонкий протяжный крик, и к костру метнулась юная девушка. Кану был уверен, что ей еще не исполнилось и шестнадцати лет. Ее ухватили за косу, но она мотнула головой, вырвалась и бросилась прямо в огонь. Костер мгновенно рассыпался, несколько ветвей с шипением полетели в реку. Среди пламени, отчаянно вопя, заметался пылающий комок. Спустя недолгое время крик смолк – духи огня упокоили девушку вместе с телами воинов.

Кочевники в полном молчании глядели на громадное пламя. Огонь отражался в бурной, стремительной речке, блестя на жирных спинах камней, торчавших из воды. Он озарял скорбные лица людей, их сомкнутые губы и полуприкрытые узкие глаза. Свет костра скользил по холмам, играл оранжевыми отсветами на шапках шатров и поднимался вместе с серым дымом к звездам, к богам.

«Они погибли с оружием в руках, они уйдут с дымом в небо, они уплывут с рекой в море, боги воздадут им честь…» – подумал мореход.

V. Заколдованное ущелье

Наутро, едва Веледаков лик забрезжил своими первыми золотистыми лучами над холмами, а по серебристой от росы траве полетел клубившийся у реки туман, Кану покинул стойбище Оснарка. Мореход двинулся на север, как ему советовал Гокхор. Через некоторое время слева, из-за высоких гор, окутанных у вершин серой дымкой, показалось солнце. Его лучи осветили крутые каменные уступы, сверкающие водопады, низвергающиеся прозрачными языками с высоты нескольких сотен локтей, глубокие, залитые прохладной тенью ущелья и раскорячившиеся над обрывами уродливые деревца с жидкими кронами.

Чем ближе подъезжал Кану к горам, тем сильнее и упорнее дул ветер, развевая распущенные волосы морехода. Его лицо было угрюмо, зеленый глаз зловеще поблескивал. Он знал, что теперь встретит на своем пути только врагов – злобных и жестоких, против которых поможет лишь заколдованный меч и сила полубога. Кану шепотом молил Нелена о помощи, часто поднимая взор к раскаленному небу, подпертому вершинами гор.

Конь ступал медленно и осторожно – ему приходилось выбирать копытами путь между обросшими мхом крупными валунами и чувствовать, не покатится ли вниз камень, зависший на склоне. Путь морехода пересекало множество холодных, стремительных ручьев, стекавших с гор к холмам. Стук копыт эхом разлетался по ущельям, предательски выдавая Кану. Кроме морехода и его незримых врагов здесь больше никого не было – лишь один раз далеко внизу под обрывом он заметил расправленные крылья коршуна, кругами снижавшегося с высоты.

Лик Веледака в горах почему-то казался мореходу чересчур жарким. Кану часто утирал лоб и лицо рукой в кожаной перчатке, из которой торчали его пальцы. Сверкающая, как отражение солнца в морских волнах, кольчуга делала его удобной мишенью для любого, кто мог бы укрыться за камнями с луком в руках.

Взгляд морехода тщательно ощупывал каждый камень, заглядывал в расщелины, ожидая заметить притаившуюся черную фигуру с зажатым в лапе клинком, но все казалось спокойно. Горы словно затаились. Они терпеливо следили за отчаянным путником, идущем навстречу своей смерти. Кану не сомневался, что заглянет в ее холодные глаза, но у него не было выбора. Боги не позволили ему решать – смерть ждала его везде – либо от проклятого клинка, висевшего за спиной, либо от обитателей гор. Оставалось лишь смело смотреть погибели в лицо, надеясь на удачу. Мореход знал, что только смерть может остановить его отыскать кузнеца, выковавшего меч…

Когда солнце зависло на вершине неба, заглянув в ущелье, по которому ехал Кану, он выбрал тень под навесом скалы, спешился и расседлал коня. Устроившись на теплом камне, мореход развязал мешок со снедью, которую собрали для него кочевники.

В мешке оказалось сочное, хорошо прожаренное баранье мясо, правда, уже давно остывшее. Когда мощные челюсти Кану с хрустом сминали хрящи и раздирали жилы – его взор не переставал скользить по уступам гор. Левая рука морехода покоилась на дуге лука. Утерев тыльной стороной ладони губы, Кану выковырял кончиком мизинца застрявшее между зубов мясо, поднялся с камня и направился к коню. Из-за спины морехода, поблескивая кровавым рубином, торчала крестовая рукоять меча.

Запрыгнув в седло, Кану неспеша поехал по правой стороне ущелья, ожидая, что скоро ее накроет тень. Его лоб, лицо и шея жирно сверкали потом, а туника под кольчугой неприятно липла к подмышкам. Конь тоже взмок и часто хлестал себя хвостом по бокам.