Пётр Аркуша – Вольные мореходы. Книга вторая: Проклятый меч (страница 12)

Горы, вздымавшиеся по краям ущелья, постепенно превращались в неприступные стены. Трава и деревья совсем исчезли, на пути морехода теперь громоздились лишь камни, сквозь которые коню приходилось выискивать дорогу.

«Неудивительно, что кочевники не доходят сюда, – рассуждал Кану. – Как странно быстро здесь все меняется…» Прошло лишь полдня, как он покинул племя Оснарка, стоявшее у покрытого густой травой холма, а теперь взгляд натыкался лишь на камни, даже не заросшие мхом. В горах севера, откуда он, Кану, был родом, всюду высились сосны и ели. Реже попадались березы или корявые дубы, а тут…

Неожиданно солнце померкло, словно его заслонила туча. Взглянув на небо, Кану не заметил ни облачка. Небо было чистым, как зеркало моря в штиль. Что происходило? Мореход не понимал. Он лишь ощущал присутствие чьей-то силы. Она будто витала вокруг, растворяясь в раскаленном воздухе и наполняя его собой. И еще он чувствовал, что за ним наблюдают. Словно кто-то далеко на севере провел пальцами над заполненной кровью чашей, и в ней появилась его, Кану, фигура, плавно покачивающаяся на спине вороного коня.

Чем дальше он продвигался в ущелье, тем слабее светило солнце. Лик Веледака постепенно мерк, будто чья-то черная рука медленно закрывала его. «Неужели и свет подвластен тем, кто здесь обитает?» – подумал Кану.

Он даже не мог точно сказать, кем были его враги. Мореход понимал, что черные твари, с которыми ему пришлось столкнуться ночью, были лишь самыми низшими, жалкими рабами, чьи ничтожные жизни кто-то бросил на алтарь войны. Вот если бы ему, Кану, удалось встретиться со всадником на огненном коне, следившим за битвой с холма! Наверняка, это он верховодил тварями, заставляя их своей волей бросаться на ощеренное мечами кольцо кочевников. Кто же он, этот всадник? Потомок аарасцев? Колдун? Слуга Каменного Великана, приносящий жертвы своему идолу? Почему никто, кроме него, Кану, не заметил его ночью на скале? Мореход отчетливо помнил, как стрела вырвалась из его рук, подброшенная упругой тетивой, и ринулась к всаднику. Как он смог обратить ее в пламя, а затем рассыпать искрами? Как такое могло случиться? Неужто в ойкумене есть колдуны могущественнее Гестеда?

И мысль, которая пришла мореходу в голову, заставила его содрогнуться. «Ведь никогда нельзя считать себя самым сильным – потому что всегда найдется кто-то сильнее», – вспомнил он древнюю истину. Подобные раздумья заставили морехода еще сильнее насторожиться. Он приостановил коня, привстал на стременах и огляделся.

Вокруг было слишком тихо. Даже ветер не свистел в расщелинах скал. Что-то должно было произойти.

Очень быстро темнело. Лик Веледака лишь перевалил на другой край неба и только собирался клониться к закату, а ущелье, казалось, уже застилали сумерки. Кану поднял голову и прищурился, глядя на солнце. Тут он заметил то, чего никак не мог увидеть ранее. Дым. Все небо было в дыму. Он покрывал небосвод ровной пеленой и казался почти незаметен. Приглядевшись, мореход понял, что он тянулся с севера. Стало быть, ущелье должно было вывести его к источнику дыма.

Жертвенный алтарь? Вечный, несгорающий костер? Этого мореход не знал. Он лишь не сомневался в том, что на севере уже не сможет увидеть лик Веледака…

Так вот почему Гокхор сказал, что до Каменного Великана два или три дня пути! Два дня он сможет лицезреть поднимающееся солнце, а потом останется лишь желтое пятнышко в черном дыму. И тогда враги уже не станут скрываться за камнями, а открыто нападут на него, или приготовят в ущелье засаду. Но мореход ошибался…

Стук копыт глухо отдавался эхом между скалами. Животное еле передвигало ноги. Кану чувствовал, что глаза его слипаются, он начинал клевать носом. Голые скалы словно плавали в блестящем розовом тумане. Любой камень казался мягкой, набитой душистой соломой подушкой. Крутые уступы вертелись в солнечном вихре. «Спать… спать… спать…»

Конь вдруг всхрапнул и замер. Его большие веки медленно опустились. Кану внезапно ощутил запах конского пота и почувствовал жесткие волосы густой гривы, которые примяла его щека. Мореход разлепил глаза и понял, что лежит на шее своего коня, не в силах шевельнуть даже мизинцем. Казалось, что по его телу разлился свинец. Кану попытался поднять голову и толкнуть пятками животное. Получилось очень неумело, словно он в первый раз сел в седло…

«Не спать… не спать… – стал он твердить себе, стараясь побороть усталость. – Я почивал у Оснарка, я силен. Я не должен желать сна. Я не хочу спать… О, помоги мне, Нелен!»

То ли Нелен обратил свой величавый взор к одному из своих любимых сыновей, то ли мысль поборола волю и разбудила дух, – неизвестно, но Кану ощутил где-то в самой глубине своей груди резкий всплеск страха. Ужас оказался настолько силен, что даже остался медным вкусом на кончике языка. Повинуясь этому острому чувству, мореход стряхнул с себя сонное наваждение, внезапно спрыгнул с коня, на ходу стянув с луки седла щит, и встал на колено.

В воздухе пропела стрела и впилась в кожу щита. Ее древко еще долго дрожало. Кану с опаской выглянул из-за прошитого бронзовыми заклепками деревянного края щита и оглядел противоположный склон ущелья.

Все было тихо. Мореходу не удалось никого заметить на широких каменистых уступах, однако он понимал, что враги таились именно там, среди островерхих скал. Кто заворожил его и коня? Кто наслал колдовской сон? Чья рука столь умело направила стрелу? Он оглядел ее. Таких стрел мореход еще нигде не видел. Он даже изумился: как щит смог выдержать ее? От самого оперения до наконечника стрела была выкована из цельного куска стали, в сверкающем металле виднелись зеленые прожилки.

Кану нашарил у седла лук и взял его. Первую стрелу из колчана он ткнул между камнями, вторую взял в зубы, а третью положил на излучину. Зеленый глаз морехода шарил по крутой стене скалы. Кану смочил слюной пальцы и пригладил оперение стрелы, словно успокаивая ее.

Внезапно на вершине скалы, прямо под тускнеющим ликом Веледака мореход заметил легкое движение, незримое колыхание воздуха. Или сияние голубого плаща? Неужели это был огненный конь, скрывавшийся в лучах солнца?

Кану отшвырнул щит и вскочил на ноги. Первая его стрела мгновенно ушла в воздух, со свистом рассекая его толщу. Другая, выпав из раскрытой челюсти, рванулась вслед за первой. Не успели первые две достигнуть скал, как пальцы морехода уже зацепили третью…

– Выходи, тва-а-арь! – отчаянно заорал он во всю глотку.

– Тва-а-арь! – отдалось эхо среди скал, и долго еще гуляло, повторяя само себя.

Третья стрела ринулась за первыми двумя. Темными пятнами стрелы ударились в скалу и, не удержавшись, упали вниз, к подножью горы. Кану опустил лук и, сощурив глаза, вгляделся в закрытую поволокой тени расщелину. Там никого не было. Или уже никого не было? Мореход не ведал. Он вдруг осознал, что колдовское наваждение окончательно исчезло.

Конь нетерпеливо постукивал копытом и качал головой. Кану потрепал его по морде, прикрепил лук к седлу, подобрал щит и поехал дальше. Скалы по-прежнему казались безмолвны и недвижны. Взор морехода не замечал ни одного живого существа. Неужто заклятие сна – самое большее, на что были способны его враги? Кану сомневался.

Он взял в руки щит и с силой выдернул из него стальную стрелу. Покачиваясь в седле, мореход поворачивал ее в пальцах и чувствовал холод, который она источала из самого сердца древка. Быстро смеркалось. Глаз Кану заблестел в полумраке, и зеленые искорки замелькали по острому, словно игла, наконечнику стрелы.

Внезапно мореход разглядел, что темные бороздки с рваными краями вдоль древка – это знаки аарасцев. Они сложились в слова.

– Да несет ветер смерть… – прошептал Кану, и его пальцы онемели – это было заклятье. Стрела не могла не достигнуть своей цели, лишь воля богов спасла его от неминуемой гибели. Он поднял голову к затянутому серым дымом небу и громко произнес, чтобы слышали скалы и те, кто в них таился:

– Не ведаю – слышишь ли ты меня, отец мой, бог Нелен, или не слышишь, но я благодарен тебе. Ты не оставил меня, своего сына, и защитил своей широкой дланью от колдовской стрелы!

Мореход облизнул сухие, обветренные губы. Потянувшись к бурдюку, он отвязал его от луки седла и сделал большой глоток. Вода стекла по углам губ и закапала с подбородка на кольчугу. Незаметно для себя Кану сунул стальную стрелу в колчан и снова отхлебнул. Пора было завязать бурдюк и поберечь воду, но мореход не мог остановиться. Неужели новое заклятье? На этот раз – жаждой? Он опять приложился к кожаной булькающей утробе и вдруг услышал шум горного потока, широкой струей падающего со скалы. Впереди, в двух сотнях шагов, засверкала речка, отражая последние лучи меркнущего Веледакова лика.

Конь заржал и отчаянно, из последних сил, какие только оставались в его измученном теле, рванулся к воде…

– Стой! Стой, скотина! – закричал Кану, стараясь удержать поводья. Но животное отчаянно мотало головой, закусив удила. Мореход с трудом держался в седле, прижимаясь ногами к влажным бокам коня. Он чувствовал, как напряглись мускулы животного.

С громким ржанием, перебирая копытами в воздухе, конь поднялся на дыбы. Его потная грива хлестнула Кану по лицу.