Пётр Алёшкин – Расправа и расплата (страница 8)

– Брось, отец! Сейчас-то не темни, – сдерживая раздражение с деревянной улыбкой, перебил Алексей. – Так в наше время не бывает. Ни с того, ни с сего никто ничего не предложит. Подготовочка нужна. Обработка. Давайте выпьем, – поднял он рюмку, – за нового редактора! – Он потянулся через стол к Анохину. Тот быстро поднял навстречу свою рюмку. – Я рад, отец! Ей-Богу, рад. Лучшего варианта придумать трудно. Это здорово! Надеюсь, друга ты не забудешь. Бросишь кусочек от своих щедрот…

Неловко себя чувствовал Анохин. Неудобно было и Зине. Она знала, что Николай ничего не предпринимал, а то бы он с ней непременно поделился. А Люба с интересом переводила взгляд с Перелыгина на Анохина. Алексей хвастался ей, что скоро станет редактором, говорил, что он единственный претендент. Конкурентов нет. А его так лихо обошел друг.

– Я еще не согласился, – твердо повторил Анохин и выпил, подхватил вилкой кусочек помидора и, морщась, добавил: – Не решил, нужно ли мне это…

Зина с тревогой слушала его. Она уже переиначила в мыслях свое будущее, видела себя в Тамбове.

Перелыгин запил водку сухим вином и добродушным голосом заговорил:

– Отец, кто же удачу от себя отталкивает? Нелогично.

– Конечно! – не утерпела, поддержала его Зина. – Откажешься, больше не предложат. Пригласят третьего. И не ты, ни Алексей не получат.

– Верно, мать… Сядет дурак, и мне жизни не будет.

– Уговорили, – засмеялся Анохин. – Соглашаюсь только при условии: ты будешь моим замом.

– Во жизнь, а, девки! – захохотал Перелыгин. – Утром он ко мне в замы набивался, а вечером меня тянет.

– Вот и верь поговорке: утро вечера мудренее, – подхватил Анохин.

– О, это великолепный тост! – воскликнул Перелыгин, хватаясь за бутылку. – Девочки, вперед! Выпьем за то, чтобы утро всегда было вечера мудренее!

– Не гони. Вся ночь впереди, – попыталась удержать его Люба.

– Поехали! – будто не услышал Перелыгин. И снова вином запил.

Хмелел он неожиданно быстро, качался, когда шел танцевать, натыкался на стулья, а танцуя, откровенно дурачился. Зина с тревогой смотрела на него, опасалась скандала.

– Может, пора, – шепнула она Анохину.

– Алеша, – обратился Николай к Перелыгину, когда вернулись за стол. – Зина опасается, как бы нас в общежитие не пустили. Сам знаешь, какие там вахтеры.

– А ко мне? – пьяно пробормотал Алексей. – Мы же договорились…

– В другой раз, – уверенно ответил Анохин, догадавшись, что ни задерживаться в ресторане, ни тянуть к себе Перелыгин не собирается. – У нас еще много дней впереди, – положил он свою руку на широкую ладонь друга.

Вечер теплый, ласковый. Ни ветерка. Матово освещали фонари улицу, сквер напротив ресторана, в конце которого светлела на фоне темного неба освещенная прожекторами высокая фигура Ленина. Прошлись немного мимо памятника, мимо желтых колонн кинотеатра «Родина», попрощались на остановке. Люба неподалеку жила, на улице Сакко и Ванцетти, а общежитие пединститута в другой стороне, ехать нужно.

Зина с Николаем помахали из троллейбуса руками. Алексей стоял на тротуаре позади Любы, держался за ее плечи своими лапищами. Был он какой-то растрепанный, нелепый, как побитый лев, а Люба, бодрая, махала им, вытянув вперед руку, с таким видом, словно прощалась с милыми гостями, которые принесли ей столько радостных минут.

– Быстро он сегодня захмелел, – сказала Зина, когда троллейбус тронулся и покатил по площади Ленина.

– Он же весь вечер водку с вином мешал… Да, и расстроил я его. Если бы точно знать, что его сделают редактором, я бы отказался. Он взял бы меня замом.

– Откажешься, а не ты не станешь, ни он, – горячо повторила, возразила Зина и прижалась щекой к его плечу. – Дует…

– Закрыть? – потянулся Николай к окну.

– Не надо, мне хорошо…

А Перелыгин с Любой молча постояли немного, глядя вслед троллейбусу. Он по-прежнему держал ее за плечи сзади.

– Лихо он тебя бортанул, – усмехнулась Люба.

– Рано радуется. Он еще не обошел меня… Утро вечера мудренее, – совершенно трезво проговорил Перелыгин.

Люба с удивлением подняла голову, взглянула на него через плечо. Она тоже считала, что Алексей пьян.

– Ты молодец… Я думала, ты раскис, тряпка… И помни, он с тобой не считался, плевал на тебя. Станет редактором, непременно выживет из редакции… будешь локти кусать…

– Любисток, – поцеловал ее в затылок Перелыгин, – я о тебе думал хуже.

– Чудак, – засмеялась она нежно, – кто еще о тебе так заботится, а?

– Пошли, – решительно обнял он ее за плечи и повернул в сторону улицы Сакко и Ванцетти. – Утро вечера мудренее, но и вечер терять не стоит.

«Нужно действовать, действовать!» – думал он, вспоминая домашний телефон бывшего редактора газеты. Последние цифры два-двадцать шесть он помнил хорошо, а в первых двух сомневался, то ли тридцать семь, то ли тридцать девять.

Проводил Любу, чмокнул в щеку, буркнул:

– Прости!

– Действуй, действуй, может, такой шанс судьба никогда не подбросит.

Она постояла у ворот своего старого деревянного дома, глядя, как он решительным шагом удаляется, Люба поняла, что сегодня она стала значить для Алексея больше, чем любовница, и почти уверена была: если Алексей сумеет обойти Анохина, он не бросит ее. Ведь честным путем обойти он не сможет, значит, будет искать опору, чтобы оправдывать себя, и она станет ему этой опорой. Как и что будет делать Алексей, она не знала, да и не думала об этом. Его дело. Понимала, что связи с большими людьми Тамбова у него есть. Многим выгодно посадить в кресло главного редактора газеты своего человека, поддержит при случае. Особенно выгодно иметь человека обязанного бывшему редактору, чтобы новый человек не обрубил все концы, которые он завязал. Алексей оглянулся в последний раз, прощаясь, и завернул за угол. Нырнул в первую же телефонную будку, набрал номер и сразу попал к бывшему редактору.

– Я не разбудил?

– Еще одиннадцати нет… А чего ты такой… взъерошенный?

– Точно. Угадал, – нервно засмеялся Перелыгин. – Есть из-за чего взъерошиться! Я узнал, что у меня конкурент появился. Завтра с ним встречается Кузя (так они звали первого секретаря обкома комсомола), даст добро и все!

– Кузя за тебя. Это я точно знаю… А откуда он появился? Молодой?

– Из Уварово. Некий Анохин, – зло усмехнулся Перелыгин.

– Анохин? Дружок твой? – удивился бывший редактор.

– Однокурсник, – буркнул Алексей.

– Он в комсомоле работал?

– Если только в школе.

– Это чепуха. Аргумент в нашу пользу. Еще что?

– Я знаю только одно, газету, которую ты по зернышку собирал, он за месяц развалит.

– Ну и потерпи этот месяц, – пошутил бывший редактор. – Развалит, выгоним, посадим тебя, снова соберешь. Честь тебе и хвала.

– Не жалко газеты?

– Ну ладно, ладно! Позвоню я завтра Кузе. Теперь не я от него, а он от меня зависит.

– И с утра, с утра надо, а то поздно…

– Успеем.

8. Первая ночь

Чтобы попасть в общежитие, Зина и Николай проделали обычный маневр: Зина вошла первой, а Анохин подождал у входа, когда появится кто-нибудь из ребят, живущих здесь, и рядышком с ним с беспечным видом, будто и он студент, прошел мимо старушки вахтера.

Зина жила с двумя студентками. Обе они были в комнате. Зина включила чайник, пошла стаканы мыть, а Анохин направился к своему знакомому, у которого он не раз ночевал, договариваться о ночлеге. Но знакомого студента не оказалось на месте, уехал домой. Парень, живший с ним, указал на свободную кровать: ночуй, не помешаешь. Студент был белобрысый, с узким длинным лицом, губастый, и, видно, невозмутимый, спокойный. Анохин почувствовал к нему доверие и заговорил, смущаясь своей наглости:

– Слушай, друг… Понимаешь, я сегодня заявку в загс подал…

– С Зинкой? – заинтересовался парень.

– Ну да, вот видишь… ты знаешь… пойми правильно…

– Ночевать, что ли, с ней здесь хочешь?

– Ну да.

– Не пойдет она.

– Мы же заявку подали… почти муж-жена…